Новгородский архиепископ Евфимий, посвященный в этот сан Герасимом [93] и за то подвергавшийся осуждению со стороны русского духовенства, прибыл незвано и скоропоспешно в Москву с двумя уведомлениями. Первое – весьма угодное москвичам: заложил Евфимий в Новгороде Великом церковь во имя Преподобного Сергия Радонежского. А второе, изложенное в грамоте литовского посланника, повергло всех в ошеломление: «Князь литовский Свидригайло поймал митрополита Герасима в городе Смоленске [94], оковал твердо в железа и спровадил в Витебск, где продержал в крепости четыре месяца, а затем сжег огнем на костре.
Начальное общее оцепенение перешло в бессвязный гул. Все начали задавать друг другу вопросы, не ожидая ответов на них:
– Как это?
– Что же это?
– На костре?
– На дровах нешто?
Только Юрий Патрикиевич, который лучше других был знаком с литовскими дикими нравами, сохранил самообладание:
– За что же он его?
Архиепископ Евфимий, часто крестясь, стал сбивчиво рассказывать:
– Послухи донесли нань, на владыку то есть, на Герасима, значит… Понеже он, Герасим-от, с Сигизмундом втае сообщничествовал. А Сигизмунд-от, дядя вашей княгини великой Софьи Витовтовны, паче великий король Литвы… Витовту покойному брат.
– Пошто втае с Сигизмундом? Оклеветали нешто владыку? – спешил с догадкой Юрий Патрикиевич.
– Навет то был, або сущее, не вем того.
– Клевета! Наговор! Ведь князь Сигизмунд в нетях пребывает, не мог с ним Герасим стакнуться никак,- продолжал вникать Юрий Патрикиевич, Но всем остальным, находившимся в посольской палате, эти подробности представлялись ненужными, и они продолжали всплескивать руками да восклицать, обращаясь друг к другу и убеждая друг друга, что такое злодейство быть не могло никак.
И на Руси кровавые межкняжеские распри только-только затихли, и неизвестно, надолго ли, но мог ли кто из князей – хотя бы Косой с Шемякой – до такого дойти в озлоблении: сжечь не то что высшего духовного владыку, но хотя бы и нелюбого им церковного пономаря или дьячка!
От приезжавших в Москву послов иноземных, от купцов заморских да калик перехожих узнавали иногда о диких зверствах в странах закатной стороны, в Западной Европе, удивлялись, не хотели верить. Да и как поверить было, что будто бы во Франции несколько лет назад, в год смерти Фотия, сожгли заживо на костре крестьянскую девку из Орлеана, поднявшую на врагов своей родины знамя, на котором было написано только одно слово: «Иисус»?… А раньше того возвращавшиеся из Святой Земли на остров Валаам паломники рассказывали, что на их глазах в Праге сожгли на костре проповедника Иоанна Гуса [95], а на следующий год еще и Иеронима пражского [96]. Говорили, что у латинян давно стало делом обычным предавать несогласных смерти сожжением прилюдным на костре. Слушая рассказы паломников, княжич Василий так разрыдался, что Софье Витовтовне пришлось позвать к нему византийского лекаря. Бояре, щадя малолетнего, начали подмигивать паломникам: дескать, скажите, что все это неправда. Те же намеков не поняли и прибавили еще более невероятное: будто бы зрители, в их числе и дети, преспокойно созерцали те казни, а одна старушка будто бы даже подкидывала хворост в пылающий костер, на котором жарился Иоанн Гус, и, видя это, Гус будто бы не только не обиделся, но пожалел ее, сказав: «Святая простота!».
«Не может быть!», «На Руси николи такого не бывало!» – восклицали все, пораженные рассказами паломников, а княжич Василий, хоть и сквозь слезы, но твердо объявил: «И не будет такое на Руси!». Все бояре согласно загудели: «Не будет!» Вот уж воистину святая простота. Забыли московляне, что на Руси и битья кнутом прежде не было – даже за самые большие проступки, вплоть до головничества [97], а вот татары научили, и стало это наказание обычным. А ослеплять человека – этому просвещенная Византия научила. Теперь вот из Западной Европы обычай новый к самому рубежу нашему подошел. Теперь и на Руси отсталой будут знать: если продался человек диаволу, то хоть и не повинно в том его тело, однако душу из него вынуть никак не удается – только сожжением заживо, чтобы и душу заодно испепелить.
– Смоленск исконно русский город, а властвует там ересь латинская. Доколе Литва будет поганить нашу землю?- вставил молчавший до сих пор Басенок.
Рыжие редкие брови Софьи Витовтовны сердито дернулись:
– Муж мой Василий Дмитриевич очень жаловал Свидригайло, верил ему как князю, преданному Руси, а не Польше. И если покарал Свидригайло несчастного владыку Герасима, то поделом, надо быть.