– Тебя в миру звали Янга? – решился он.
Монахиня, помедлив, трудно сглотнула, сказала еле слышно:
– Янга давно умерла во мне.
Испытующая улыбка появилась на лице князя.
– Там на севере иночествует в обители Настя Всеволожская. Мыслишь, станет она о тебе рассказывать сыновьям твоим?
Василий опустил голову.
Она сжалилась над ним, стала говорить о другом:
– По малости своей будут понимать будущие люди духовные подвиги прежних времен, сообразно с малыми своими знаниями, мелкостью сердца и затмевающими душу страстными помышлениями.
– То беда иль вина их будет? – спросил князь.
– Беда вину не искупает.- Темны были ее последние слова.
«Как не искупает? Страдания все грехи изглаживают»,- хотел возразить Василий, но не стал.
– Прощай, матушка Фотиния.
– Благослави тебя Бог.
Дверь кельи затворилась за ним с глухим стуком.
3Возвращение Ионы ждали к Светлому Воскресению, но он появился в Москве лишь во вторник на Светлой неделе, 2 апреля 1437 года.
На рассвете этого дня примчался в Кремль верхоконный гонец с сообщением, что митрополит всея Руси, двигаясь по Смоленской дороге, сделал последнюю остановку в Савино-Сторожевском монастыре и вот-вот пожалует.
Пасхальные литургии шли каждодневно во всех храмах, но когда от одного прихожанина к другому стали передаваться известия об ожидаемом прибытии митрополита, православный люд из самых отдаленных приходов потянулся в Кремль, чтобы если уж не благословение святителя получить, так хоть лицезреть его. Не пробиться было в Успенском, Благовещенском, Спасском, Рождественском храмах, в монастырских малых церквах и часовнях, а богомольцы все шли и шли, заполнив всю Соборную площадь.
Федор Басенок выглянул через окно своей боярской палаты и заспешил в крестовую, семейную церковь великого князя с сообщением:
– Народу в Кремле – что пшенной каши в котле. Николи столь большого множества не видывал я!
Василий Васильевич поднялся в повалушу, распахнул створки окна. Верно, не собиралось никогда еще такого многолюдья – нарядно, по-праздничному одетые старые и юные, мужи и жены, отроковицы и млеко сосущие младенцы на руках матерей своих, юродивые и нищие, княжеские дружинники, конные и пешие, монахи, ремесленный люд, крестьяне. И вся эта масса трепетала, колыхалась под напором новых людских потоков, шедших со стороны трех распахнутых ворот Кремля – Фроловских, Боровицких, Никольских. Красное крыльцо великокняжеского дворца было оцеплено дружинниками, а к митрополичьим палатам подхода уже не было.
– Пожалуй, владыка и не сможет попасть в свои покои? – растерянно вопрошал Василий Васильевич.- И как эту… кашу вычерпать?
Юшка Драница, известный своей храбростью и решительностью нижегородский воевода, предложил оттеснить народ силой:
– Неужто вооруженные витязи твои не сладят?
Драницу поддержал Иван Старков, который был наместником в Коломне и приставом при Шемяке, а теперь стал большим боярином:
– Дозволь мне, государь, это возглавить? Хоть и к другому делу я сейчас приставлен, но любой боярин должен по твоему слову в бой идти.
– Если с боем, так увечья могут статься? – поопа-силась Софья Витовтовна.
И Марья Ярославна, вторая великая княгиня, подала свой голос:
– Да еще и в праздник такой, да еще в приезд владыки!
– В таком деле не без этого,- преспокойно отпове-дал Старков.- А лучше, если владыку сомнут?
Великий князь раздумывал. Конечно, бояре эти рьяные вояки – что Юшка, литовский выходец, что Старков, в ком не перебродила еще степняцкая кровь. Дать им княжескую дружину – враз очистят площадь. Но Пасха – не просто праздник, Пасха – праздник праздников. Да и приезд, наконец, владыки – тоже праздник для Русской Церкви, которая по смерти Фотия шесть лет бедствовала без главы.
И уже казалось, что никто из боярского многодумного совета не может ничего стоящего присоветовать, как сказал свое слово Василий Федорович Кутузов. Потомок верного слуги Александра Невского, он и сам не раз уж показал себя истинным болярином, болеющим за великого князя и его державу.
– Есть у нас щиты, кои мы для пешей рати изготовили, а в деле так и не пользовали,- сказал Кутузов, и никто попервоначалу не понял, к чему он клонит.- Всадники, даже без оружия, потоптать людей могут, а пешие вой своими щитами помалу, помалу оттеснят зевак и празднолюбцев, отгородятся щитами, как загораживались, бывало, от татарской конницы.
Теперь все поняли, что придумал Кутузов, и каждый подосадовал на себя, что не его столь счастливое озарение посетило. А Софья Витовтовна подошла близко к Кутузову, коснулась кончиками пальцев серебряных кружев, которыми была расшита камковая брусничного цвета ферязь боярина, словно бы любуясь и удивляясь невиданному рукомеслу, произнесла растроганно: