– Василий Федорович нашел, как все управить. За то благодарствую, награди тебя Бог!
– Кто награждает, тот и карает! – учтиво и со значением ответствовал Кутузов, и глубоко посаженные зеленоватые глаза его весело блеснули от похвалы.
Великий князь послал двух сыновей князя Ивана Оболенского – Василия и Семена – собрать и вооружить щитами молодых дружинников. Оставшиеся бояре облепили окна покоев, а великокняжеская семья поднялась в Набережные сени златоверхого терема. – Верно, что пшенная каша, особенно отсюда, где галки летают,- сказал Василий Васильевич.
Дружинники сноровисто взялись за дело. Они несли перед собой высокие, в рост человека, округлые сверху я остроконечные внизу, окрашенные в червленый цвет щиты, которыми стали оттеснять народ от митрополичьего двора в сторону колокольни Иоанна Лествичника и Архангельского собора,
Толпа волновалась, слышались обиженные голоса, но легкие деревянные щиты, обтянутые козьей кожей, не причиняли людям вреда. Оттеснив всех настолько, что образовался проезд, ратники развернулись лицом к великокняжескому и митрополичьему дворам, образовав из щитов ярко-красный непроницаемый заслон.
Софья Витовтовна в задумчивости отошла от окна:
– Надо бы нам, пожалуй, не Юрия Патрикиевича посылать в Новгород, а Кутузова, больше было бы проку…
– Но, матушка, ты же сама твердила: «Больше некого!»
– Почем знать, чего не знаешь…
Долетел колокольный звон со стороны Арба-ата – это встретила митрополичий поезд церковь Бориса и Глеба.
Ближе трезвон – от церкви Покрова Богородицы в Занеглименье.
Враз все кремлевские звоны ударили, когда проскочила черная крытая повозка Троицкие ворота, обогнула Красное крыльцо великокняжеского дворца через живой, охраняемый красными щитами проезд, а возле митрополичьего двора остановились взмыленные кони перед стройными рядами московского духовенства: встречали владыку епископы и архимандриты, иереи и диаконы, игумены и чернецы с иконами, хоругвями, святыми мощами, дароносицами, потирами. Но ни возгласов, ни славословия, ни псалмов и молебных правил нельзя было разобрать – все звуки подавлял сплошной медноволновый гул.
Проворные бояре раскатали ковровую дорожку, открыли дверцы колымаги. Тут их сменили церковные служки, помогая сойти на землю, подали посох и с двух сторон начали опахивать владыку рипидами из павлиньих перьев. Выражая духовную радость и прогоняя духов тьмы, иереи и диаконы кадили столь усиленно, что сквозь ладанный дым не рассмотреть было лица владыки, только по одеянию его ясно, что не просто архиерей, но – митрополит: фиолетовая мантия со скрижалями – крестами и иконами, символизирующими Ветхий и Новый Заветы, а поверх – омофор, показывающий, что носитель его являет собой образ самого Христа Спасителя и несет такое же попечение о вверенной ему пастве, как Господь о всех людях.
– Дождались, слава Тебе, Боже Всемилостивейший! – крестясь, проговорил великий князь.
Софья Витовтовна, стоявшая у крайнего проема, подслеповато щурясь, строго вглядывалась в происходившее внизу. С недоумением повернулась к сыну, хотела что-то сказать, еще раз всмотрелась пристальней и, ахнув, отпрянула от окна:
– Свят! Свят! Это же не Иона!
– Как? Да ты что, княгиня?
– Не может быть того!
– Почему не Иона, батюшки-светы?
– Кого же это принесло к нам?
Растерянный шум среди стоявших в сенях остановил Василия Васильевича, который уже направлялся к выходу в великокняжеском облачении для встречи перво-святителя. Он бросился к проему и остолбенел: золотая митра с зубчатым венцом на голове не Ионы, а владыки неведомого. Ставленник же московский как в Византию отправлялся в черном клобуке, так в нем же и вернулся – идет за митрополитом смирно в свите.
4Великий князь призвал к ответу боярина своего, который по его заданию сопровождал неотлучно Иону в Константинополь и обратно в Москву.
– Ну, Василий, молви слово свое.
Боярин слишком хорошо знал, какое-такое слово должно ему молвить, но страшен был возможный гнев царский, и он попытался оттянуть миг решительного объяснения:
– Это уезжал я Василием, а вернулся Полуектом Море.
– Что так? По-другому нешто кличут тебя?
– Да, да. Полуектом Море.
– Полуектом? Как пса нешто? Или ты в иную веру переметнулся?
– Что ты, что ты, государь! Как можно! – по-настоящему испугался боярин.- Шибко я море там полюбил. Мраморным называется море, а вода в нем соленая и вроде как густая – лежишь на ней, ровно деревянный уполовник. Вот меня греки и прозвали Морем Полуектом, по-ихнему – «многожелающий моря»,- сбивчиво растолковывал боярин, с опаской замечая, как все нетерпеливее постукивает великий князь пальцами по золоченому подлокотнику кресла.- Что с собачьей кличкой я вернулся – это беда не беда, кабы не было большей… То случай злыдарный случился, что послал ты меня с одним митрополитом, а я привез другого…