– Не суесловь! – Тонкая белая кисть великого князя взметнулась вверх.- Сам не слепой, вижу, что другого. Как могла приключиться такая… злыдарность?
– Не поспели мы… Твои послания вручил, как велел ты, императору и патриарху, а они уже определили нам своего человека во владыки, именем Исидор. А нашему владыке Ионе сказали: «После Исидора ты будешь на очереди».
– Кто такой Исидор, ведаешь ли?
– Книжник и многим языкам сказатель.
– По роду-племени кто?
– Говорили, что огречившийся болгарин. А еще и то говорили, что грек из Пелопоннеса.
– Если из Пелопоннеса, значит, грек.
– Да-да, значит.
– Чья же то воля была – послать Исидора к нам? Патриарха либо императора?
– Оба тебе свои грамоты прислали,- с этими словами боярин отомкнул кованый походный ларец и вынул из него два свитка, запечатанных черным воском.
Оба послания были на греческом языке, но затем следовало переложение на славянский. И патриарх Иосиф, и царь Иоанн Палеолог, супруг сестры Василия Васильевича Анны жаловались на притеснения оттоманских басурман, уверяли, что Амурат II уже соображает, как ему переименовать Константинополь на турецкий манер. Скорбели по поводу своей нищеты и намекали на денежное воспоможествование Руси, как самой богатой митрополии православного мира. Славили Исидора как мужа чрезвычайно умного, наделенного многими способностями. Про Иону же написали оба одинаково, слово в слово: «Жалеем, что мы ускорили поставить Исидора, и торжественно обещаем русскому владыке Ионе митрополию, когда она вновь упразднится».
Прочитав послания, великий князь задумался. Много вопросов возникло у него, а самый главный – почему все-таки ускорили, нельзя ли было не ускорять?
Полуект Море знал, что хотя Иона и, правда опоздал в Константинополь, однако патриарх и император, если бы пожелали, могли уладить дело в пользу Москвы: утвердить ее избранника, а Исидора перевести в какую-нибудь местную кафедру. Но они были рады, что могут послать на Русь своего ставленника, не давая вместе с тем повода московскому великому князю для обид. Но это лишь в случае, если он поверит в искренность их посланий. А если узнает правду?… Да разве же может он ее не узнать?… Непременно узнает, важно тут – когда и от кого?… Василий – Полуект Море и раньше исполнял поручения великого князя, связанные с иноземными сношениями Москвы и слишком хорошо усвоил, что вести себя он обязан скрытно, изворотливо, но на вид открыто и прямодушно. Усвоенная тонкость обращения подсказала ему, что истину во образе и во благе нельзя ни проявлять, ни утаивать – и то, и другое угрозно.
– Ведаешь сам, государь, что со времен Владимира идет у нас пря с греками: мы желаем своего, родного, святителя иметь, а они норовят приставить пастыря, который бы не только нас духовно окормлял, но и для них хлеб добывал,- вкрадчиво начал Полуект.- Дед твой Дмитрий Иванович на худой телеге выслал из Москвы ихнего Киприана… Батюшка твой Василий Дмитриевич, однако, вынужден был принять этого Киприана, и от того мало чего хорошего произошло…
Напоминание о дерзком и решительном поступке великого деда было Василию Васильевичу приятно, но он продолжал деланно хмуриться, не желая выказывать отношения к счастливо подсказанному решению… Спросил еще без особого уж интереса:
– Отчего же не поспешил к самому Светлому Воскресению?
– Я говорил владыке, что поживее бы двигаться надо, а он все наши дороги ругал… Да и то – распутица ведь вешняя, кареты иной раз по ступицу вязли в грязи, а ехать на санном полозе он зазорным для себя считал… Однако, кабы не праздновали подолгу в Киеве, в Смоленске, в иных еще местах, поспели бы загодя.
– Хорошо… В смысле – плохо. Иди! Надобно будет, позову.
Боярин, обрадованный столь благоприятным исходом, пятился назад, отворил дверь и, также пятясь, притворил ее.
Великий князь, оставшись один, сразу утратил степенность. Совсем по-мальчишески спрыгнул с трона, подбежал к окну, выходившему в сторону митрополичьего двора, и произнес ликующе: