Василий Васильевич кротко подошел под благословение:
– Святитель высокопреосвященнейший, паки и паки винюсь и многажды припадаю. Не сведали мы загодя о прибытии твоем, а гонец верхоконный лишь к заутрене прискакал с туманной такой вестью.- При этих словах Василий Васильевич метнул короткий испытующий взгляд, который Исидор сразу же уловил, правильно понял и необидчиво ответил:
– Ведомо, ведомо, ждал ты Иону своего, ан тут – как это у вас говорится? – хуже татарина, незваный потому что.- Говорил грек Исидор без переводчика, что уже обрадовало Василия Васильевича. А когда улыбнулся митрополит своему сравнению с татарином – широко, ясно улыбнулся через густые, тронутые изморозью усы и бороду, то вдруг такое доверие меж двоих возникло, будто век они знались:- А я, государь, знал, к кому еду, готовился к встрече с тобой, и есть у меня тебе подарок.
Догадливые отроки без всякого указания владыки вынесли из соседней палаты круглый, плетенный из стеблей неведомого растения короб. Исидор сам открыл его. Запустил внутрь руки и, прежде чем достать что-то, с нарочитой серьезностью покосился на великого князя, подчеркивая важность, исключительность происходящего.
Василий Васильевич непроизвольно вытянул шею, пытаясь запустить взгляд в короб. А Исидор все томил, оглянулся на окно, через толстые стекла которого пробивались лучи полуденного солнца, и сдвинул корзину по столещнице поближе к свету.
– Вот! – победно объявил наконец и выхватил ослепительно блеснувшую золотом и многоценными камнями высокую шапку, по форме как бы митрополичью.
– Митра нешто? – растерянно спросил Василий Васильевич.
– Митра, да, но не архиерейская митра, а царская, видишь вон, венцом окружена. Такую только один византийский император носит. А теперь будешь еще и ты, поелику на Руси, как мы разумеем, ты первый самодержец по воле Божией. Были до тебя славные русские князья, но ты первый кладешь начало государственному самодержавию, которое направлено на благо всех христиан.
– Слова митрополита, равно как и несравненный дар его, и смутили, и глубоко взволновали Василия Васильевича.
– Ну, какой я царь…
– Ты царь! Ты утвердил себя, непокорных убрал, завистников к ногам склонил. Дела твои богоугодны, ибо подчинены спасению душ подданных от диавольского наваждения, в согласии они со словами Божиими: «Не хощу смерти грешника, но еже обратитися нечестивому по пути своего, и живу быти ему».
– Знаю, знаю, святитель, что власть дана мне от Бога, все надзирающего Промыслителя, но вижу, что попущением Божиим впадаю я в несчастия и царский трон мой колеблется, вон опять татары грозятся меня спихнуть,- возразил Василий Васильевич с прямодушием, какого сам не ожидал от себя.
– Да, сын мой, существует в мире и другая власть. Помнишь, как искушал Христа Спасителя господством над миром сатана: «Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне». И ты верно сказал про попущение Божие – не тебя одного, многих праведников делает оно несчастными. Само лоно православия Византия под сатанинской угрозой. Уже у стен града Константина стоит треклятый султан. И что турки, что татары – все едино семя, все сатанинская погибель. А я для того и прислан на русскую кафедру, чтобы обрела твоя царская власть благодатную силу Господнего благословения. Державная власть в христианском государстве освящена Промыслом Божиим. У нас с тобой Священная миссия внедрить церковное сознание всем нашим подданным, вывести на путь света Христова все дикие, языческие народы, коими окружена твоя святая и великая Русь.
– Истинно, истинно, святитель! Как славно слышать мне тебя и как верно сказано в Писании: «Вы – соль земли. Если же соль теряет силу, то чем сделаешь ее соленою?»
– Божиим позволением и твоей, государь, поддержкой. Бог дает тебе власть, ты должен использовать ее во имя блага подданных. Спасешь державу – спасешь и душу свою. Благословляю тебя, сын мой! – И митрополит трижды почеломкался с Василием Васильевичем, который был растроган до слез, а покидая палаты владыки, думал: «Как верно это – что Бог ни делает, все к лучшему!»
7