– Нельзя удержать владыку от поездки, однако же, мы и сами можем разобрать спор и явить благое благим и злое злым.
А Софья Витовтовна вспомнила:
– Когда отец мой создал отдельную Литовскую митрополию под управлением Григория Цамблака, то Цамблак, который был болгарином, племянником нашего митрополита Киприана, спросил моего отца: «Князь, почему ты держишься латинской веры, а не греческой?» На это отец мой ответил: «Если хочешь видеть в греческом законе не только меня, но и всех людей моей земли, то иди в Рим и препирайся с папой и его мудрецами. Если переспоришь их, мы все примем греческую веру, а если не переспоришь, то всех людей моей земли, держащихся греческой веры, заставлю принять веру латинскую».
Слова матери повергли Василия в немалое смущение, но он не возразил ей, только повторял про себя, что сказал ему Антоний: «Спасем мы православие – спасем и Русь, а спасем Русь – души свои спасем».
Поговорить впрямую с самим Исидором Василий Васильевич отчего-то опасался, оттягивал момент объяснения и дождался, что тот сам начал трудный для обоих разговор:
– Собираться мне надобно в дальнюю дорогу, а казна митрополичья пуста, за шесть лет вдовствования поразграблена…
– А никак нельзя не ехать? – еще надеялся на иной исход великий князь.
– Никак, государь, никак не возможно, дело то давно решенное. Вот приехал боярин мой из Константинополя, сообщил, что император Иоанн с патриархом Иосифом и с ними двадцать два митрополита и епископа, семьсот еще других духовных и светских людей отправляются в Италию на папских военных галерах.
– На папских? Нешто своих нет?
– Ни галер, ни денег на дорогу и проживание в Италии – все папа Евгений дает.
– Но кто дает, тот верховодит. Для чего это папе? Может, желает под свою веру греков подвести?
– Непременно так,- вздохнул Исидор.- Желает и надеется добиться своего, потому что у греков нет никаких надежд самим отбиться от турецкого султана. Вот-вот рухнет второй Рим – оплот и столица православия – Константинополь.
– А папа, значит, поможет грекам?
– Обещает войско послать, да только миновали времена христианского братства, невозможно нынче повторить походы крестовые.
– Что так?
– Как на Руси великой сейчас свои заботы – не до греков ведь тебе, сын мой Василий? Европейские венценосцы тоже сейчас только о том думают, как бы соседа потеснить, кто послабее, а кто не чувствует в себе сил, думает, как бы выжить. На немецкой земле раскол и жестокие войны, Англия с Францией никак не могут закончить свою смертельную схватку, Португалия занята мореплаванием и захватом дальних земель, Испания располосована и только о том заботится, чтобы свои владения удержать, в Дании и Швеции ни денег, ни людей… Да и сама Италия погрязла во внутренних распрях, до крестовых ли походов…
– Тогда зачем же греки едут и ты иже с ними?
– Надо убедить латинян объединиться с Православной Церковью, о чем мы непрестанно молимся, чего постоянно ожидаем и на что надежды свои возлагаем. Если они откажутся от своих обычаев и новшеств в учении, примут наше православие, то вся Европа станет в одной семье правой веры! Вот тогда никакие башибузуки не будут страшны, и ты, царь русский, сможешь сделать свою вотчину свободной от татар, которые аки дым от лица огня исчезнут!
Василий Васильевич был совершенно очарован и многознанием Исидора, и искренностью его намерений, и высотой его устремлений. И показались вздорными все прежние опасения, однако он постарался не выдать своих чувств, сказал нарочито строго:
– Отцы и деды наши не хотели и слышать о соединении законов греческого и римского, и сам я этого не желаю. Но если мыслишь иначе, то иди, не запрещаю тебе. Помни только чистоту веры нашей и принеси оную с собою!
– Да как иначе может быть, государь! Не можно человеку православному изменить самому дорогому, что у него есть,- правой вере.
Великий князь не просто согласие на отъезд митрополита дал, но постарался обставить его очень пышно. Включил в свиту Исидора епископа суздальского Авраамия со священником Симеоном, архимандрита Вассиана и еще больше ста духовных и светских сопутников. Помимо золота и серебра, одарил митрополита большим количеством рухляди – дорогим товаром, который, по мере надобности, легко превратить в деньги, как обыкновенно и делали русские путешественники, отправлявшиеся в Европу. Обоз митрополита состоял из двухсот лошадей.
– Еще и еще скажу: богата и обильна Русь, нет ей равных в этом свете! – восторженно произнес фрязин
Альбергати, который по сговору с великим князем должен был отправиться в Италию месяц спустя, чтобы подгадать приезд к самому открытию Собора.
И боярин Василий – Полуект Море оставался в числе провожающих свиту Исидора, и ему предписан был великим князем иной путь в стан латинской веры.
Исидор покидал Москву 8 сентября, в день Рождества Богородицы, который был еще и днем русской славы – днем победы на поле Куликовом, победы, в которой каждый русский человек видел залог счастливого будущего своей Отчизны.
Василий Васильевич, распрощавшись с Исидором, был хмелен и возбужден, сказал Антонию:
– Верно, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Иона нам еще не ведомо, справился ли бы с таким огромадным предприятием.
Антоний промолчал.
– Или ты на инак судишь?
– Да нет, где мне…- замялся монах. Только настороженный взгляд его выдавал несогласие и непримиримость.