Альбергати, который по сговору с великим князем должен был отправиться в Италию месяц спустя, чтобы подгадать приезд к самому открытию Собора.
И боярин Василий – Полуект Море оставался в числе провожающих свиту Исидора, и ему предписан был великим князем иной путь в стан латинской веры.
Исидор покидал Москву 8 сентября, в день Рождества Богородицы, который был еще и днем русской славы – днем победы на поле Куликовом, победы, в которой каждый русский человек видел залог счастливого будущего своей Отчизны.
Василий Васильевич, распрощавшись с Исидором, был хмелен и возбужден, сказал Антонию:
– Верно, что не было бы счастья, да несчастье помогло. Иона нам еще не ведомо, справился ли бы с таким огромадным предприятием.
Антоний промолчал.
– Или ты на инак судишь?
– Да нет, где мне…- замялся монах. Только настороженный взгляд его выдавал несогласие и непримиримость.
Глава седьмая 1438 (6946). ХОД КОНЕМ
Зря столь долго испытывал великий князь Юрия Патрикиевича. И Софья Витовтовна заколебалась вдруг тоже напрасно. Посольство посольству рознь. Иной раз надобно задобрить подарками и льстивыми речами. В другом случае повести себя круто – объявить царскую волю великого князя и силой добиться ее исполнения.
Позапрошлым летом попытался Юрий Патрикиевич стребовать с новгородцев дань нажимом. Полагая, что поход его будет прогулкой, он дал посаднику и тысяцкому Великого Новгорода срок для исполнения его требований – Ильин день [101], а самый крайний – Успенье Богородицы [102]. Прошел последний срок, а ответа Юрий Патрикиевич, засевший в Торжке, не получил. Дал еще время – до Рождественского поста, но и 14 ноября не было ни дани, ни простого какого ответа. Собрался полки подымать для карательного похода, но внутренние смуты, затеянные Юрьевичами, отвлекли – отозвал его великий князь в Москву. Теперь все заново надо начинать.
Из прошлого своего промаха сделал Юрий Патрикиевич верный вывод.
Новгородцы хоть и плачутся постоянно, де, земли у них студены и неродимы, однако же куда как богаты за счет купечества своего, ведущего обширную торговлю и с Западом и с Востоком. Невозможно их умаслить подарками да подачками, как степняков, и запугать ратью не просто, их ушкуйники [103]- сорвиголовы сами только и зрят, кого бы пограбить.
В отличие от Тверского и Рязанского княжеств, великие князья которых уже принуждены сделать окончательный выбор между Литвой и Москвой в пользу великого князя гнезда Калитова, новгородцы по-прежнему между молотом и наковальней: от литовцев и немцев оградить себя нет сил, а к московинам прибиться вольнолюбивый дух не велит. Подчинение великому князю московскому они признавали, но под полную его власть становиться отказывались, допуская лишь некий надзор и внося посильный денежный вклад. По межкняжеским договорам обязались они платить дань в казну Москвы, которая одна имела право вести расчеты с Ордой. Дань складывалась из поборов, которыми новгородские власти обкладывали черных людей, преимущественно крестьян, и называлась черным бором. Обязаны были новгородцы, кроме того, исправно платить многоразличные пошлины – великокняжеские и митрополичьи. За последние годы, когда Москву сотрясали внутренние смуты, накопились за новгородцами недоимки, которые они отказывались возмещать, предъявляя Москве свои счеты разнообразных обид.
В создавшейся запутанной обстановке Юрий Патрикиевич решил ни дарами не честить, ни ратью не пугать. Иной путь выбрал умудренный годами князь. Он не воспринял простодушия и прямоты русских людей, тех, которые не умели и не желали скрывать своих целей и намерений, но усвоил очень прочно восточную утонченность, скрытность, склонность к заговорщичеству. Он понял на опыте, что утаивание своих целей и действий дает послу большие преимущества.
Прибыв в Великий Новгород и остановившись в детинце, городской крепости, подобной Московскому Кремлю, он сказал степенному посаднику:
– Офонас Остафьевич, не станем мы с тобой прю заводить, обидами верстаться. Собери-ка ты по старому доброму обычаю вече, пускай люд вольного города сам порешит.
Посадник помнил, как после своих грозных предупреждений уехал из Торжка ни с чем московский посол, и потому ошибочно расценил его предложение как признание слабости и ответствовал благодушно:
– Вот это славно, князь! Вижу, что уважаешь ты нашу вольность.
По звону вечевого колокола потянулся на Ярославов двор со всех пяти концов города пестрый новгородский люд: бояре, ж и т ь и люди, купцы и черные люди – голка. Все имели одинаковые права голоса, потому каждый шел с достоинством и решимостью поставить на своем.