Общую сходку горожан благословил, как всегда, владыка – архиепископ Евфимий. Но не как всегда повел он себя дальше. Он не остался председателем совета господ- степенных посадников у тысяцкого, кончанских старост и сотских, а сразу же удалился с верхней степени, уступив место степенному посаднику. Офонас Остафьевич несколько озадачился таким непривычным поворотом дела, но ничего не заподозрил и сам открыл вече.
– Граждане вольного Нового Города, вам решать, давать ли Москве черную дань. Того требует от нас великий князь Московский через посла своего,- бросил он очень расчетливо в толпу, которая загудела гневно и многоголосо, так что над головами собравшихся появились в морозном воздухе сгустки белого пара.
Лишь отдельные выкрики слышал Юрий Патрикиевич, когда по знаку посадника поднимался к нему на дощаной помост степени:
– Какой еще цорный бор? – с привычным новгородским цоканьем вопросил один из житьих людей, стоявших впереди.
– Цай, давно сполна уплоцено! – голос второго коренного новгородца.
Юрий Патрикиевич объяснил толково и внятно, что новгородцы несколько лет назад посылали свое войско, грабить Устюг Великий и взяли с него окуп в пятьдесят тысяч белок и шесть сороков соболей, и не только не вернули Москве эту потраву, но и обязательный черный бор не платят.
Слушали его плохо, гул на площади не стихал, но Юрий Патрикеевич и не надеялся убедить вече словами.
Он зорко оглядывал толпу, отыскивая взглядом тех, накого положил свои надежды, и облегченно вздохнул: все, кажись, тут, все дали неприметные знаки, что готовы исполнить задуманное московским послом.
В Новгороде, как и в других городах – пятинных и волостных [104],- присутствовать и говорить на вече могли все домохозяева, как зажиточные, так и голка. Но хотя право голоса и у бояр, и у житьих людей, и у купцов, и у черных людей было одинаково, люди лепшие и мизинные, однако же, были далеко не равноправными вечниками.
Самой влиятельной силой были купцы, без их согласия вече не смогло бы принять ни одного решения, хоть какое бы там большинство ни набралось. Да большинство-то как раз и поглядывало на торговых людей, равнялось скорее на них, нежели на других степенных господ – бояр, посадских и тысяцких, каждый знал, что все благополучие Господина Великого Новгорода зависит от успехов торговли.
Первым поднялся на степень купец одной из морских артелей, ходивших на Балтику, на Белое море, знавших дорогу в Швецию, в Данию, в немецкие прибалтийские города, а потому тяготевших к западным соседям.
– Вот цево я скажу, граждане,- начал он степенно и с отчетливым местным выговором.- Мы, новгородц-цы, живем торговлей, богатством не цванимся, но и Бога не гневим, цорта не клянем. За Двиной, за Пецорой, в Великой Биармии, сирець Пермской земле, за Каменным Поясом, в дикой Югре, на Терском берегу торгуем. Во всех наших волостях и пятинах мы имеем довольно товара – пушного, кожи, меду, воску, смолы, леса. Этим мы богаты и сильны, цужого не хотим, но зацем нам свое отдавать? По какому праву? Я вот только цто вернулся из Котлина. В Финском заливе нас пограбили пираты, один ушкуй утопили, большой мы убыток, понесли, а теперь еще ни за цто ни про цто и какому-то послу дай?
– Не давать!
– Пускай убирается!
И еще несколько одобрительных в е ч к о в [105] долетело, но и тот, которого ждал Юрий Патрикеевич, не задержался:
– Не какому-то послу, а великому князю Московскому, у коего все русские земли под державной рукой! – это заявил столь решительно пономарь из храма Архангела Михаила на Сковородке.
Купец озадачился, не нашел, что возразить, и спустился со степени, уступив ее другому торговому человеку.
Этот был из прасолов. Торговцам солью была важна безопасность проезда по сухопутным дорогам, и в этой части межкняжеских договоров позиция Москвы была уязвимой. Это знал Юрий Патрикиевич, и не был удивлен услышанным:
– Верно, что наши удальцы пограбили устюжан. Верно, что обязались мы вернуть награбленное Москве, Но ведь не просто так, а в обмен на захваченные Москвой еще раньше наши земли в уездах Бежецкого Верха, Волока Ламского. Мы прислали, как сговорились, на Петров день посадника Григория Кирилловича и житнего Кузьму Тарасина для развода земель, дорог и мостов, а московский князь не исполнил обещания, не прислал своих дворян.- Купец оглянулся на московского посла, словно бы требуя от него объяснений. Юрий Патрикиевич сидел с невозмутимым видом, отвечать не собирался, а сам вспомнил тот злополучный день, когда обидел его на потехе заяц. Вече гудело: