– Московляне и есть московляне!
– Куды как ловки, последнюю сороцицу готовы с нищего снять. Нет им цорного бора!
– Заканцивать пора, ноги закоценели.
Офонас Остафьевич собрался было подняться на верхний помост, чтобы услышать и объявить диногласное решение общего схода граждан, но его остановил седобородый и седоусый, но с совершенно черными густыми бровями и черными же волосами, выбивавшимися из-под шапки, купец из низовой артели, торговавшей в Низовой земле, как назывались в Новгороде те русские княжства, что располагались южнее.
– Граждане Великого Новогорода, образумьтесь!
Толпа выжидающе притихла.
– Вспомните, как продавали мы немцам своих детей, чтобы спасти их от голодной смерти. Помните?
– Как не помнить! – подал зычный голос одетый в заплатанный кожух вечевик, в котором Юрий Патрикиевич узнал Ивана Семиотцова, сироту при гулящей матери.
– Того и гляди, что опять голодовка будет, опять кусошничать пойдем, Христа ради у Москвы хлебушка клянчить.
Низовой купец терпеливо выслушал Семиотцова, подождал, не будет ли еще вечков, а затем продолжал:
– Но всех нас немцы не прокормят. Дания и Швеция сами до нашего жита охоци. Окромя как в Рязани, в Суздале да на Волге, нигде не возьмем пропитания. А как взять его, когда все дороги в руках Москвы? Сколь хоцешь ори – такие да сякие московляне, куды подашься? Некуда. Есть цем сесть да не на цто… У нас с Москвой договор, мы слово дали, цто будем исправно вносить, а слово купецкое должно быть твердым, как Бог на небеси!
– Верно! Да и то верно, что голод- не тетка.
– И мороз, хоть не велик, а стоять не велит.
– Дать черный бор Москве – и по домам.
– Не давать!
– К цорту московлян!
Шум пошел беспорядочный, началось подозрительное движение в толпе, которая стала передвигаться, выстраиваясь в два ручья, текущих навстречу друг другу.
Офонасу Остафьевичу ясно стало, к чему дело клонится, что опять не обойтись без Суда Божия, И не он только знал, поняли это все вечевики. Хотя и начинать никому не хотелось, каждый разумел: коли схватятся на Волховском мосту две супротивные стороны, бой пойдет насмерть, беспощадный и не в одной избе быть сегодня увечным, а то и покойникам.
Юрий Патрикиевич с беспокойством вглядывался в лица, отыскивая того новгородца, который начнет поединок двух несогласных сторон. Вече – это, что бы там ни говорили, просто толпа людей. А толпа бывает столь же отчаянно смелой да решительной, сколь и трусливой, беспомощной. Должен найтись кто-то, кто первым крикнет: «Бей!», и крикнет так, что все поверят ему как вожаку, согласятся, что бить необходимо.
Юрий Патрикиевич не обманулся в ожидании, такой вожак нашелся, им стал все тот же Иван Семиотцов. Он выдвинулся в передние ряды, выискал себе подходящую, по силам ему, жертву – тучного боярина, укутанного в лисью шубу.
– Во-о, этому байбаку жирному цто! Ему не холодно, не голодно, а люд простой, как знаешь!
– Эт-т-то да! – нашелся тут же пособник Семиотцо-ву, который от этой поддержки в еще большую отвагу пришел и заорал визгливым голосом:
– Да цо тут говорить, в Волхов тех, кто против мира с Москвой!
– Самих вас всех, смутьянов, об лед башками! – вступился за боярина его челядинин.
Толпа, уже разделившаяся на два вече – одно у Торговой стороны, второе у Софийского храма,- стала выстраиваться на мосту для поединка.
– Другого-то места нешто нет в Великом Новгороде, только мост этот один? – спросил Юрий Патрикиевич у посадника явно не из простого любознания.
– Издавна повелось,- печально отвечал Офонас Ос-тафьевич, с опаской наблюдая за началом массовой драки поединщиков.
– Слышал, что со времен Владимира?
– Нет, еще раньше.
– А я слышал, что с той поры, как вы христианство стали принимать,- настаивал, находясь в явно игривом уже настрое московский посол.- Будто, когда новгородцы сбросили идола Перуна в Волхов, он доплыл до моста, кинул на него свою палку: дескать, нате вам на память деритесь здесь всегда? Так или нет, владыка? – обернулся Юрий Патрикиевич к стоявшему здесь же, на нижнем поместе, архиепископу Евфимию.
– Так ли, нет ли – не ведаю, но знаю, что напрасно льется новгородская кровь от новгородских же кулаков… А они, смотри-ка, уж палки да цепи пускают в дело. Архиеписоп Евфимий, получивший свой высокий сан вполне законно и заслуженно, но в обход митрополита московской кафедры, кому подчинялась Новгородская епархия, был некогда непримиримым и последовательным противником Москвы, однако теперь он предчувствовал лучше других, что уж недолго осталось Новгороду кичиться своей вольностью. Об этом они с Юрием Патрикиевичем еще до начала вече говорили, найдя общий язык и взаимное понимание. Сейчас он с крестным ходом, в который входило все участвовавшее в вече духовенство, взошел на Волховский мост.