– По давно заведенному порядку, по пошлине, поединок заканчивался либо полным поражением и бегством одной из сторон, либо по слову владыки. При виде святого креста и других церковных святынь утихомирились даже самые отчаянные петухи.
Разняв дерущихся, архиепископ вернулся к степени.
Господа уже поднялись с лавок, готовясь выслушать слова миротворца:
– Ведомо ли вам, что даже и епархия моя задолжала Москве положенную дань? Ни месячный суд, ни кормовые, ни судебные пошлины не взыскивают с нас. Радоваться надо, что Москва столь терпелива с нами, милостива даже… Если драка на мосту не нужна нам, то нужна ли рать с Москвой?
– Какая рать! Мыслимо ли?- тут же отозвался один из старых посадников.
Его поддержал тысяцкий:
– Наши ушкуйники только мирных жителей грабить горазды, а против московского воинства кого мы выставим? Станем кобениться – в удел московский превратимся из Господина Великого.
– Како кобениться, впору челом бить московскому великому князю,- вставил и низовой купец.
Юрий Патрикиевич с благодарностью посмотрел на него, пообещал взглядом: за нами, мол, не пропадет.
Из большого совета господ не нашлось ни одного, кто бы возразил. Согласно порешили составить вечевую грамоту, в которой изложить решение общего схода граждан. Вечевой дьяк со своими подьячими заниматься письменными делами на все крепнущем к вечеру морозе не могли, перешли в подвал храма Святого Иоанна Предтечи, что вблизи Ярославова двора, в Опоках.
2Дьяк обмакивал очинённое лебединое перо в стекляницу с черной водяной краской, выводил под диктовку степенного посадника: «От посадника В. Новгорода степенного Офонаса Остафьевича и от всех старых посадников, и от тысяцкого, и от всех старых тысяцких, и от бояр, и от житьих людей, и от купцов, и от черных людей, и от всего В. Новгорода на вече на Ярославле дворе-се дахом черный бор на сей год великому князю Василию Васильевичу всея Руси…»
Юрий Патрикиевич призвал приехавшего вместе с ним в Новгород боярина Семена Яковлевича, который раньше уже выступал черноборщиком от великого князя и хорошо знал, из чего и как слагается черная дань. Когда посадник продиктовал, было, что по старине берется с сохи новая гривна, а в сохе два коня, Семен Яковлевич удержал руку дьяка:
– Стой, погоди, не марай зря бумагу. Как это «два коня», а третья лошадь, припряжь, куда делась?
Пришлось дьяку перебеливать грамоту, а чтобы впредь не было таких огрехов, загодя обговорили, иногда согласно и спокойно, иногда горячась и споря, что за соху идет чан Кожевнический, либо невод, либо лавка, а также кузница. Ладья – за две сохи будет считаться, а кто работает исполу, с того – полсохи.
Не хотел Офонас Остафьевич записывать о том, наказывать ли уклоняющихся от уплаты, думал отговориться, за неправду, мол, Бог карает.
Но Юрий Патрикиевич урезонил его:
– Бог-то милует, а вот карает великий князь!
Записали в назидание живущим ныне и потомкам:
«Кто имеет соху таити, а изобличат, на том взять вины вдвое за соху».
И на кормление великокняжеского черноборца в Торжке пытались жадноватые новгородцы хоть малость выгадать, но тут же Семен Яковлевич не позволил объехать его:
– Договорились ведь, как пошло по старине?
– А цо-о?…
– А вот «цо-о»…- Предусмотрительный боярин достал грамоту десятилетней давности. С нее и переписали: «А корм с десяти сох великого князя черноборцем даяти тридцать хлебцев, баран, а любо – полоть мяса, трое куров, сито заспы, два сыра, бекарь соли; а коневого корму пять коробей овса на старую робью; три возы сена с десяти сох, как пошло; по две подводы от стану до стану; а брати им, куды и прежде сего черноборцы брали по старине».
Семен Яковлевич остался с подьячими перебеливать грамоты для великого князя Василия Васильевича, для князя новгородского и для себя, чтобы не иметь никаких препон и неудобств в Торжке и в других каких придется рятинах и волостях Новгородчины.
Юрий Патрикиевич пошел в гости к посаднику. Трапеза была скромной, хотя отведали и фряжского белого вина, и собственного изготовления наливки черносмородиновой. Да и как было не отведать после того, как назяблись за день! Юрий Патрикиевич, благодушный и слегка хмельной, решил, что скрытничать больше ни к чему:
– Офонас Остафьевич, довольны ли владыкой своим, архиепископом Евфимием?