Посадник, не поворачивая головы, покосился взглядом по-птичьи, отвечал осторожно:
– Знамо так… А этого блядина сына от семи отцов, ты на меня притравил?
Юрий Патрикиевич этакую гадость пропустил мимо ушей, а продолжал свое допытывать:
– Владыка Евфимий сан свой получил от митрополита Герасима, коего князь литовский Свидригайло на костре сжег. Нет ли тут ереси некоей?
– Ну, князь…- замялся хозяин.- Ты ведь сам литвин, тебе виднее. А мы просто судим: кому Церковь не мать, тому Бог не отец.
– Церковь-то разная бывает.- Вежливо возразил
Юрий Патрикиевич.- У вас, я заметил, католиков много?
– Есть такие, что придерживаются латинской веры, но владыка Евфимий не знается с ними. Ты еще пытал утром, много ли у нас иудеев?
– А-а, да… Ты сказал, есть один мастер тонкого рукомесла. Хазарин из Литвы притек и у нас прижился. Льет перстни золотые и серебряные, бляшки, даже крестики нательные, подвески бабам – что скажут, то и льет, не обижается.
– Вот такой хазарин и мне надобен. Сведешь к нему? Иль боярина в провожатые дай.
Хазарин-ювелир жил поблизости, в Гончарном конце. Войдя к нему, Юрий Патрикиевич по привычке поискал глазами образа в красном углу, потом сообразил: какие тут образа могут быть? В доме благочестивого иудея даже имя Христово вспоминать не следует, как не принято черта поминать в доме православного. Ругнувшись про себя, Юрий Патрикиевич начал без обиняков:
– Вот что, жид! Сможешь ли копыто конское серебром оковать, чтоб кубок стал?
– Ой вей мир! Кубок из конского копыта?
– Не простое копыто, не простой был конь. Сам великий князь Московский на нем выезжал.
– Сам князь, сам князь…- поворчал хазарин, показывая, что ворчание – это только шутка для приятности разговору.- Князю в серебро не можно. Князю только в золото можно.
– Почему?
– Первая сила в мире – золото.
– Нет, видишь, подкова серебряная? И все копыто надо в серебро.
– А подкова-то поношенная, обидится князь.
– Глупый жид! Не знаешь разве, что цари и великие князья любимым коням своим серебряные да золотые подковы ставят?
– Ой вей мир! Серебряные и золотые? Вот, значит, почему говорят у вас, что найти подкову на дороге – к счастью.
Ювелир осмотрел копыто, которое было до блеска начищено и обточено, ни заусенцев, ни трещин не имело.
– Если делать кубок, много серебра надо.
– Дам.
– Большая работа…
– Вестимо. До утра провозишься да завтра еще.
– Завтра не можно – суббота.
– Знаю, что вам в субботу грех работать, потому заканчивай пораньше. С утра зайду.
– Ну, если для великого князя, если в серебро, если завтра поутру…- весь вид его выражал лукавое довольство. – Не обижу,- пообещал Юрий Патрикиевич.
К утру заказанное было изготовлено. Князь не только не стал спрашивать отходы серебра, но еще и одну старую новгородскую гривну пожаловал. Хазарин, кланяясь, проводил богатого заказчика до возка, крикнул на прощанье с веселой ужимкой:
– Я могу все четыре копыта…
– Ишь, разлакомился,- с усмешкой сказал Юрий Патрикиевич.- Не требуется.
В добром расположении духа покидал он Великий Новгород. В канун отъезда его сюда из Москвы у Василия Васильевича пал от объедения по недосмотру его любимый белый конь, на котором возвращался он победителем из Орды, который выносил его с поля боя, ни разу не споткнулся, не подвел. У Василия Васильевича даже губы затряслись при известии о гибели такого верного друга. Гневался великий князь на нерадивых конюших страшно. Но делать нечего, не вернешь. Голову коня похоронили в Кремле, труп отвезли на скотомогильник. Юрий Патрикиевич вспомнил, что Витовт, бывало, гордился кубком, сделанным из копыта павшего коня, и повелел отделить ему круглый роговой напалок с левой передней ноги. Отправляясь в Великий Новгород, он вовсе не был уверен в успехе своего посольства и подумал, что в случае неудачи сможет сгладить гнев и огорчение великого князя необычным своим и, без сомнения, дорогим для Василия Васильевича подарком. А теперь уж и вовсе мог он рассчитывать на возвращение прежнего отношения великокняжеской семьи, на положение первого вельможи.
К полудню разгулялась метель. Ветер хлестал по возку с завыванием, но Юрий Патрикиевич, укутавшись в шубу и накрывшись медвежьей полостью, был покоен и предвкушал, как много угодит он великому князю и Софье Витовтовне тем, что ловко обделал все дела.
3Марья Ярославна была снова чреватой. Дважды за пять лет замужества рожала она, и оба раза на свет появлялись новые княжны. Первую назвали Анной, а вторая померла сразу, даже имени не успев обрести.