– «И птичка находит гнездо, и ласточка гнездо себе, где положить птенцов, у алтарей Твоих, Господи сил,Царь мой и Бог мой!»
Неподалеку находилось еще одно памятное место – лесная полянка, на которой впервые встретил Павла старец Сергей Нуромский. Около чудного отшельника вилась стая птиц, мелкие пташки сидели на голове и плечах Павла, и он кормил их из рук. Поблизости стоял медведь, ожидая себе пищи от пустынника, вокруг бегали лисицы, зайцы.
И опять Назарий прочитал из Ветхого Завета:
– «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей».
– Ты верно, брат Назарий, вспомнил про жизнь невинного Адама в Эдеме. Владычествует человек над тварью… Так и должно быть, ты думаешь?
– Да, так Бог соделал, так по Закону.
– По Закону? Ты читал «Слово о Законе и Благодати»?
– Такого нет в Писании.
– Есть в свитках летописных. «Слово» то сказано первым русским митрополитом Илларионом [106], до него все владыки у нас были пришлыми греками. По Закону человек нарек имена. Но по Благодати Нового Завета – тварь совокупно стенает вместе с нами от нашего падения и мучается доныне. Вспомни-ка послание апостола Павла к римлянам… «И сама тварь освобождена будет от рабства тления в свободу славы детей Божиих».
– Вспомнил… – растерянно, с виноватой улыбкой произнес Назарий, а затем вскинул руки вверх, закричал громко, торжествующе: – Вспом-нил!
Из леса вернулось троекратное эхо: «Вспом-нил! Вспом-нил! Вспом-нил!»
– Верно-верно, вспомнил я, брат Антоний: «…и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе сделаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего».
Вернулись в обитель. Антоний сказал игумену, что Назарий помнит не только стихи Ветхого Завета, но и Евангелия, и деяния апостолов, и послания их. Перед началом обеденной трапезы игумен назначил Назария чтецом и повелел прочесть вслух что-нибудь из первой книги Ездры.
– Ездры?… Какого Ездры? – непонимающе спросил Назарий.- Я не знаю Ездры. Лучше прочитаю из Иоанна Богослова.
Слышавшая его слова братия замерла от изумления. Каждый мысленно поблагодарил Бога за исцеление поврежденного бесами Назария.
Весь день новость эта обсуждалась очень заинтересованно: Живший в скиту престарелый, почти слепой и совершенно глухой отшельник, освобожденный из-за немощи от всех послушаний, впервые за многие месяцы выбрался из своей кельи. Приставляя ладонь к заросшему старческим пушком уху, просил объяснить, что такое стряслось в обители. Когда погас вечер и над пойменным лугом лег дымящийся сумрак, а незримая рука начала зажигать в небе звезды, не все иноки ушли в кельи – в благостном молчании стояли во дворе обители, кто облокотившись на балясину крыльца, кто припав к бревенчатой стене, кто приобняв яблоню. Обменивались тихими словами, думали об одном и каждый о своем.
– А ведь ровно двадцать лет осталось до Страшного Суда, а-а, братия? – спросил Назарий.
В ответ было долгое молчание, каждый прикидывал: доживу ли до дня Судного?
Над частоколом монастырской стены поднялся месяц. В голубом его свете обозначились свежесложенные поленницы дров, тесовая крыша конюшни стала странно покатой.
Взгляд невольно стремился выше двурогого месяца – туда, к небесному миру, где обитают святые. Глубокое благоговение испытывают перед ангельским миром все верующие, а для монаха особенно непреложно загробное существование и вечное блаженство.
– Не страшен конец света христианину,- отозвался, наконец, монах, стоявший под яблоней.- Грядущее инобытие нам дороже здешней жизни. Но что такое жизнь? Этого никто не знает, потому что с чем ты сравнишь ее?
– Со смертью, вестимо.
– Святитель Григорий Богослов [107] говорит, что единственная польза от здешней жизни в том, что само смятение видимого и подверженного бурям заставляет нас, искать постоянного и незыблемого,- сказал Антоний.
Его слова – человека нового и книжного, подвизающегося в митрополичьем монастыре,- были особенно дороги и вески для братии. Все не просто повернулись к гостю, но сделали по два-три шага к нему поближе.
– А скажи, брат Антоний, верно ли, что отцы святые по-новому посчитали, что конец света только в семитысячном году наступит?
– Да, есть новая пасхалия. То, что Благовещение приходится в один день со Святой Пасхой, не есть знамение, зря мы пугались. Такое совпадение и раньше случалось.
– Тогда, значит, поживем мы все еще по пятьдесят три года? А отчего же это, брат Антоний, люди раньше так подолгу жили? Авраам прожил сто семьдесят пять лет, Иакову было годов жизни сто сорок семь?