– Продолжительность жизни земной проистекает от благословения Божия. Отец Александр, ты ведь знал преподобного Павла, который основал эту обитель?
– Да, я хорошо его помню. Он никогда не ел ни мяса, ни молока, ни рыбы, только хлеб с водою и овощами. В свои сто двенадцать лет был он свеж и бодр, очи его были светлы, стан не согбенный, борода густая и окладистая, белая как снег.
– А верно ли, что перед своей блаженной кончиной он предсказал, что татары через четыре, дня дограбят Кострому?
– Так и было.
– Когда ехал я к вам вчера, слышал от мужиков, – будто татары к Вятке подошли. Грабят и жгут все на своем пути.
– Горе нечестивым! Будут они ввергнуты во тьму кромешную, где и луча света нет, станут мучить их ангелы тьмы.
– Да, всенепременно падет на них гнев Божий!
– Страшно наказание Господне, ужасен гнев Его!
– Братья,- почел нужным еще раз вмешаться в беседу Антоний,- Помнить мы должны, что Господь наказывает не по злобе, но из любви, не с гневом, как мы, смертные, но по промыслу и человеколюбию.
Месяц взошел уже высоко, свет его стал не столь ярок. Над конюшенной крышей быстрыми промельками появлялись летучие мыши, ныряли в серый туман, оставляя за собой слабый лунный след. У нас в Твери их кожанами зовут.
– Если нетопырь разыгрался – это к ведрам.
– Никак, один залетел в кладовку?… Если в дом залетит – к беде.
– А правда ли, брат Антоний, что татары к Вятке подошли? – тревожно спросил после долгого молчания Назарий.- У меня там отец с матерью, два брата, сестра…
Сторож ударил в било. Через мгновение еще и еще раз долетел до монахов глухой удар колотушки о дубовую подвешенную плаху – знак, что обитель отходит ко сну.
– Брат Антоний, я провожу тебя на гору,- предложил Назарий.
Пошли вдвоем до одинокой кельи.
– Тут провел свои последние дни земной жизни наш преподобный,- сказал на прощание Назарий и ушел в лесную темноту.
Антоний сел на гладкий, вымытый дождями комель огромной липы, давно поваленной бурей возле жилища преподобного Павла, может быть, такой же, в дупле которой прожил он три года. Освобожденное от коры тело ее белело и светилось в сумраке.
Сейчас, как никогда, в этом святом месте чувствовал молодой монах соприкосновенность миров, здешнего и высшего, слиянность жизни происходящей и легенды о ней, творимой сразу же, в самом течении жизни, и открытость всякой души человеческой суду вышнему, уже творимому днесь и ныне.
Неизреченность тишины, не нарушаемой даже шевелением листьев, даже плеском недальней реки, ощущалась Антонием как благоговейное внимание всего сущего к ниспосылаемой благодати, впивание ее, проникающей всюду и всему сообщающей смысл и назначение. Сверкающий ковш Семизвездья низко висел над немым лесом, с горы казалось, просто лежал на краю земли. Давно чаемая и не приходившая теплота сердечной молитвы без слов овладела Антонием. Он опустился на землю, приник лбом к липовой голомени, кожей ощущая ее прохладную шелковистость. Зачем мучиться, грешить жалобами на богооставленность, когда милосердие и прощение столь полно, столь явственно льется, всё покрывая и затопляя любовью? «Если б вы знали силу любви!» – сказал однажды братии преподобный Павел. Только этой силой превозмогал он все: и восхищенность миром, и притязания родных на него, богатого боярина, и в затворе был, не затем ли, чтоб хранить, копить и множить в себе эту излиянную на всех любовь? Праведниками жива Русь. Они ее укрепа, защита и светочи… Но зачем запретил преподобный игумену монастыря открывать свои мощи и почивает под спудом? Знал, что будут приходить к нему, страдая винами и алкая разрешения от них? Хотел ли сказать, что не его надо об этом просить, но Того, Кто все ведает и все мерит мерой справедливости, Али что другое предвидел? Ведь даже покойный владыка, Фотий вину перед ним чувствовал, перед смертью своей приезжал сюда, да не успел: уже два года, как ушел преподобный. И завещал тогда Фотий ученику своему в десятую годовщину кончины преподобного приехать на поклон в Обнорскую обитель и признание трудное сделал – в недоверии своем. Когда Павел просил его дать благословение на основание тут церкви, владыка не благословил сначала, не веря, что звон тут колокольный незнаемо откуда в лесах слышится и сияние небесное поднимается. Потом раскаялся владыка и благословение послал Павлу, и милостыню богатую в монастырь, да сердце-то, знать, болело, что ласки и поддержки сразу не оказал кроткому затворнику.