Антоний поднял с комля влажное от слез лицо: услышь и меня, преподобный! Ибо никому не могу покаяться, даже отцу духовному, игумену монастыря своего, что хоть и тридцать лет мне скоро, а бес похотный все не отходит от меня. Знаю: когда душа в борьбе, молчать должно, но безмолвие недоступно мне, не назначено, и, страстно смотрит на меня очами, полными блуда, жена, смятенна внутри и вовне по-вавилонски. Истинно сказано: отрекшись от мира, мирян превосходим страстями. Повадилась к воротам Чудова монастыря торговка приходить, собой дородна, с власами долгими, непокрытыми. Дынями вялеными торговала, в жгуты свитыми, ордынскими, что ли? Смугла и румяна, и имя ненашенское, бесовски прекрасное. Народу у Чудова монастыря всегда много, так и вьются подле корзины с душистым товаром и люди, и мухи, и пчелы.
– Мадина, Мадина, а вкусны ли дыни твои? – окликали ее веселые каменщики с ремешками на потных лбах.
– А ты спробуй! – предлагала она, стреляя озорно глазами.- Спробуй, монах! – И протянула Антонию скрученный, облепленный осами ломоть.- Хочешь небось сладенького-то?
Тут-то их глаза и встретились. И покачнулся тогда мир московский с колокольнями, куполами, островерхими теремами, как в пьяном сне. Так набок все и съехало. Только из неожиданности, всего несколько мгновений не мог Антоний отвести взгляда, но как и бывает, сказывали, в бесовском мире, какая-то совершенно иная, не его жизнь пронеслась перед ним, дразня и услаждая. Будто летел он с гудом в голове сквозь шумящую листву, напоенную солнцем, и пылали перед ним раскрытые губы, распахнутые глаза, даже бисер пота на высокой груди видел и вкус его ощутил. «Я как оса, в меду утонувшая»,- успел подумать он, но руки за янтарным, обветревшим ломтем не протянул, хотя каждую, казалось, ресницу Мадины запомнил и родинки на широких монгольских скулах. И любодействовал он с нею в муке мыслями, в сердце своем. И все в один взгляд неосторожный вместилось, как умеют подстеречь и ввергнуть вездесущие слуги сатаны.
– Ну-ка, соспели, что ль, дыни-то? Тверды аль нет? – молодой каменотес со смехом просунул руки подмышки Мадине, норовя ущупать ее тяжелые груди.
Она звучно, но без большого сердитства шлепнула его по лицу:
– Для тебя, что ль, рощены?
Все схватились за бока от удовольствия;
– Эк, припечатала! Знать, теперь согласится!
– Сразу видать, охочая!
– А ты что ж, монах, уходишь? И тебе хватит!
– Глаза-то прячет, а сам, поди, разжигается!
– Блудодеи они пуще нас, постники! Обожрались блудом!
Лучше бы каменьями побили…
Из леса потянуло предутренним холодом. Антоний с трудом пришел в себя от воспоминаний, ощутив, что полулежит, скорчившись, у комля в рясе, замокревшей от росы. Смею ли войти, такой, в келью твою чистую, преподобный отче? «Отчего же, войди!» – будто шепнул кто. Антоний вздрогнул и оглянулся: нет, то блазнится. После нощного бдения часто так. Но отворил замшелую дверь с какой-то новой легкостью в душе, не питая более сомнений. Тепло и сухой сосновый дух обняли его, едва переступил он порог. На ощупь найдя лежанку, он вытянулся на голых досках, даже забыв перекреститься, и сразу упал в сон, будто кто-то добро и заботливо укрыл его с головой одеялом. «А еще я Исидора-митрополита не люблю,- успел он покаяться последней мыслью.- Князю Василию внушаю, а сам не люблю. Веселый он больно, мирской. Что ему, веселому, до всех нас? Не верю ему почему-то. Ой, грех!…»
Утром он проснулся от громкого и требовательного стука в дверь. Не вставая с лежанки, крикнул:
– Аминь!
Дверь распахнулась. На пороге стоял босой, в одном подряснике Назарий. – Брат Антоний! Пробудился я до времени от голоса Павла преподобного. Не разглядел его самого, но знал, что это он. Близко, говорит, татарове. Обитель разорят, многих братьев умучат.
– Успокойся, брат. Великая добродетель и правило-не верить никакому сонному мечтанию. Но и у самого Антония на сердце засосало. Когда сказали о татарах вятские мужики, он не то чтобы не поверил, но не придал особого значения: то и дело степняки делают набеги – то на Рязань, то на Литву, то на Нижний. Пограбят – и бежать. Но сонное видение Назария, хоть и пришлось остеречь инока от прелести, все же, споспешествовало тому, чтобы в этот же день, сразу после заутрени, отправится в обратный путь, предупредить об опасности великого князя.
2Давно минуло то время, когда татары, разоряя княжества, не трогали церкви и монастыри. Нынче уж не удерживал их больше языческий страх перед чужими, но грозными божествами. Все явственнее ощущая конец своего могущества, они стали беспощадными и злыми, как осенние мухи, кусающие перед смертью всех без разбора.