Через два дня после отъезда Антония из Обнорского монастыря татарская конница ворвалась в святую обитель и, раздосадованная скудностью добычи, начала бессмысленно крушить постройки – пекарню, кожевню, коптильню, трапезную, амбары. Переночевав в монашеских кельях и поместив лошадей своих на ночь в деревянном храме Преображения Господня, они наутро подожгли и эти строения, а чернецов порубили саблями – порубили всех, кроме Назария, который сумел заранее спрятаться в чане для квашения капусты. Он таился в нем, беспрестанно творя молитву, до ухода татар, а когда вылез, предался слезам и отчаянию.
Похоронив убиенных братьев своих в одной братской могиле, задумался: куда податься? Решил: только в Москву. Тысячи русских людей только на нее и возлагали все упования свои, все надежды на избавление от татаро-монгольского ига. И именно в Москве, знал Назарий, живет дивный брат его духовный – инок Антоний. Представлялось Назарию, что только Антоний один на всем свете может понять его, сможет помочь ему в его решении – поменять монашескую рясу на воинскую кольчугу, чтобы отомстить и за отца Александра, и за всех остальных тридцать восемь невинно убиенных братьев.
Пока добирался до Москвы, решение его крепло при виде других разоренных монастырей, в которых не слышно было ни четьи-пения, ни звона колокольного, только заупокойные молитвы да стенания умирающих.
В Тверском уезде в разграбленном татарами монастыре Тутанском нашел Назарий одного оставшегося в живых инока, который стал его спутником и который тоже решил уйти из монахов в ратники, говорил убежденно:
– Скоро, скоро в геенну огненную уйдут нечестивцы. Близок час погибели их, потому что все видит неумытный Божий Суд. Один воин татарский посмел наступить ногой на надгробную плиту блаженного Ксенофонта, чтобы сесть на коня. Господь не потерпел кощунства: конь свалился и задавил татарина мало не насмерть.
Чудов монастырь столь сильно понравился Назарию, что колебание впервые посетило его: истинно – обитель, лишь благолепие и лепообразие обитают тут.
Благовест к вечере. Липовая аллея во дворе, белые стены в осеннем ярком солнце… А в самом монастыре, под древними каменными сводами тихо и тепло, пахнет ладаном, воском. Вот бы остаться здесь навсегда!… И новый брат из Тутанска, видно, в том же мечтании, сказал вдруг:
– Брат Назарий, а гоже иноку брать меч в руки? Не противно ли сердцу христианскому чувство мщения? Ведь не можно же жить по Ветхому Завету – око за око, кровь за кровь?…
– Нет, не прав ты,- возразил Назарий, который сам мучительно думал над тем, имел ли он право на то, чтобы пытаться отплатить злом за зло.- Даже в Ветхом Завете есть слова, отвергающие мщение. Мы же, православные, хотим подражать Тому, кто и на кресте думал о спасении распявших Его. Я еще на Обноре решил: как скажет брат Антоний, так и поступлю, без его слова не решусь.
– Тогда и я тоже. Пойдем вместе к нему.
Пример Пересвета, которого вместе с братом Ослябей [108] преподобный Сергий Радонежский послал к Дмитрию Донскому воевать против Мамая и который первым сразился пред началом битвы с татарским великаном Темир-мурзою, слишком памятен был для русских иноков, во многих сердцах зажигал стремление встать с оружием в руках за правую веру, задруги своя.
– Когда мы воинствуем против житейских грехов и страстей, вооружаемся на происки сатаны, не так же ли надобно подниматься против врага, который зорит и крушит святыни христианские? – Глаза Антония лихорадочно блестели на осунувшемся лице. Несколько ночей уже он не спал, молясь с братией об отведении опасности от Москвы.
– А заповедь – не убий? – доискивался Назарий.
– Да, не убий, а возлюби даже и врага своего, но – сокруши врагов Божиих и врагов Родины своей православной,- твердо возразил Антоний. Потом вдруг замолк надолго, спросил тихо: – А что, Назарий, неужели и келью преподобного Павла сожгли?
– Ее-то самую первую запалили.
«Не потому ли он мощи-то свои приказал диким камнем укрыть?» – больно толкнулась в сердце Антония догадка. Он вспомнил ночь, проведенную в тесной бревенчатой, почерневшей от времени и непогоды избушке. Дощатая лежанка, покрытая рядниной. На столике корчага и глиняная кружка. А еще-Святое Евангелие. И это все добро преподобного Павла Обнорского. Перед божницей теплилась негасимая лампада. Огонь ее, видно, так давно был зажжен, что от жара его закоптился и как бы даже слегка обуглился бревенчатый потолок. Могла бы лампада еще много лет освещать темные лики Святых… Благословен Бог, сподобивший нас приобщиться к такой жизни. Если же губят то, что по благодати ниспослано, какие тут сомнения и колебания!