– Идите, братья! – напутствовал Антоний.- Повторяйте про себя молитву митрополита Иллариона – помнишь, Назарий, я говорил тебе про его «Слово о Законе и Благодати»? Просите Бога, как он просил: «…нашим пригрози соседям, бояр умудри, города умножь, Церковь Твою укрепи, достояние Свое убереги, мужчин, женщин и младенцев спаси».
– А сам ты, Антоний, пойдешь на рать?
– Я должен быть неотлучно при великом князе. Он пойдет в бой – я с ним.
В Кремле было шумно и многолюдно. Кроме княжеских дружинников, готовились выступать в поход и ополченцы. Сапожники и оратаи, кузнецы и огородники, бондари, купцы, ремесленники – все, способные держать в руках копья и мечи. Они объединялись в сотни и тысячи, вооружались. В одном из полков приметил Назарий молодого чернеца, одевшего поверх черной рясы кожаную без рукавов рубаху с нашитыми на ней железными чешуйками – в таких куяках изображены на иконах святые воители Георгий Победоносец, Дмитрий Салунский. Чернец обрадовался новым братьям, помог им облачиться в такую же, как у него, броню и получить в кузнице еще горячие, прямо из горна, копья.
3Великий князь находился в палате один и приказал никого не пускать, допрежь сам не покличет. Он чувствовал необходимость хорошо все обдумать и принять окончательное решение.
Такие складывались обстоятельства, что никто- ни мать, ни Юрий Патрикиевич, ни даже духовник Антоний, никто решительно не мог помочь ему советом, определиться он должен был сам, самодержавно. И он чувствовал в себе силы сделать это.
Когда он кинул клич, разослав гонцов по всем уделам и в соседние великие княжества, сразу же потянулись в Москву вооруженные воины и добровольные ополченцы. Василий Васильевич не мог не радоваться, наблюдая через окно за прибытием все новых и новых сотен и тысяч, которые разбивали на Великом лугу и на Кучковом поле временные становища и готовились к походу – точили мечи, оперяли стрелы, чистили щиты и подковывали коней в ожидании, когда великий князь выступит на неприятеля. Он в полной мере понимал и ценил, что такой отклик у ратных и мирных людей нашёл потому, что его признали как законного, наследного государя – такого государя, который не может желать зла своим подданным, не станет их притеснять, хотя бы потому, что ведь и у него самого растет наследник.
Утром Василию Васильевичу все как будто было ясно, оставалось только выбрать, кому возглавить поход на татар – самому или кому-то из ближних своих, Юрию Патрикиевичу ли, Шемяке ли с его братом.
Бдительная сторожа сообщила, что с ханом Улу-Махметом пришла рать из трех тысяч воинов. Вторая сторожа подтвердила это и привезла важный язык – татарского царевича.
При первом расспросе царевич гордо молчал. Василий Васильевич велел усилить пытание, и на дыбе царевич подтвердил: да, всего три тысячи конников. Великий князь решил: сам поведу войска. Подошел к иконе Спасителя византийского древнего письма, помолился:
– Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы православным христианам на супротивные даруя и сохраняя Крестом Твое жительство.
Спас смотрел на Василия Васильевича своими огромными открытыми глазами, вопрошая и взыскуя.
К обеду примчался гонец с грамотой самого хана, который остановился перед русскими рубежами в верховьях Оки, где находились служилые княжества Литвы – Белевское, Воротынское, Мазецкое, Новосильское, Одоевское. Улу – Махмет прежде всего просил отпустить сына его, молодого царевича. Потом напомнил о своем оказанном некогда благодеянии, решив спор о великом княжении в пользу Василия Васильевича. Сообщал затем, что нынче он сам в беде – выгнал его из улуса брат Кичим, который и пограбил русские земли, а он, Улу-Махмет, пришел к русскому царю с надеждой на его дружбу и покровительство.
Все это великому князю было ведомо из донесений сторожи и доброхотов, а потому и раздумывать над грамотой хана он не стал, тут же велел призвать к нему татарского царевича, которому и объявил:
– Поезжай к отцу и скажи, что убежища он в
России не найдет, пусть немедленно убирается в свою
Степь.
Сказав это, Василий Васильевич невольно покосился на иконостас: синеокий Спас, казалось, уже не вопрошал и не взыскивал, взгляд его был как бы застывшим в задумчивости.
И великий князь, оставшись один, опять погрузился в раздумье.
Верно ли он решил? Не обманул ли свою душу, не произнес ли своими устами не то, что держал на сердце? Ведь не отмахнешься от того, что всегда был Улу-Махмет благосклонен к нему, не настаивал на дани, когда Москва задерживала ее, и земли русские не грабил, и пришел с покорностью… Не забыть вовек, как воспламенилось сердце благодарностью, когда велел Улу-Махмет князю Юрию подвести коня, о-о, сладостный то был миг, но и жутковатый вместе с тем, потому-то, наверное, смог тогда юный Василий не выдать своих чувств.