Терзаемый сомнениями, Василий Васильевич прошелся по палате. Солнце уже клонилось к закату, лучи его отразились от белой стены митрополичьего двора и, уже угасшие, косо падали на иконостас, так что темные лики стали еще темнее. Взгляд Спаса уже не синеокий, а глубоко утопленный в густой синеве, был столь властен, что рука Василия Васильевича невольно взнялась сотворить знамение:
– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!
Подошел опять к окну. Шум внизу стихал, только переступали оседланные кони, привязанные к пряслам и жующие из торб овес. Войско наготове, войско ждет его, великого князя, слова. А нашел ли он это слово?
Конечно, верно, что Улу-Махмет отдал Василию Васильевичу ярлык, однако по доброте ли да расположению? Помнится, повел он себя потом странно и закончил встречу словами: «Ни сана, ни мана» – ни мне, ни тебе, после чего Василий Васильевич снова стал чувствовать себя неуверенно и незащищенно. Да и то – сразу началась страшная усобица. А могла бы и не быть, вырази Улу-Махмет свою волю более ясно… Да, да, лукавый он татарин, а дружба с лукавым это дружба с дьяволом. Можно было бы пощадить и пожалеть его сейчас, но пожалеет ли, пощадит ли он, когда снова в силу взойдет? Уместна ли доброта и доверие, если имеешь дело с лукавым завоевателем чужих земель? Чтобы оградить себя, надо не просто побить врага, но изничтожить!
В затруднительных случаях любил Василий Васильевич открыть наугад Псалтырь и не глядя положить палец – на какую строку попал, та и вещая. И сейчас поступил так же.
Попался псалом, где Давид жаловался Богу на гонения Саула: «Вот нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил себе ложь; рыл ров и выкопал его, и упал в яму, которую подготовил: злоба его обратится на его голову, и злодейство его упадет на его темя».
Подошел к иконостасу, повторил последнюю строку на память:
– «Злодейство его упадет на его темя!»
И еще одно решение принял: у самого при встрече с Улу-Махметом как бы не дрогнула рука, пусть идет карать татар Шемяка. Этот распотешит свою душу!…
Солнце уже село, сумерки затопили палату. Лик Спаса Вседержителя еле угадывался в темном углу, глаз его не было видно вовсе, а лампада высвечивалась лишь десную руку с перстами, сложенными для благословения.
– Слава Тебе, Господи! – поклонился Василий Васильевич, как всегда поступал после окончания какого- либо важного дела.
4Василий Васильевич заговелся на Рождественский пост, был бодр и решителен. Призвал Юрьевичей и велел им без промедления садиться на коней.
Шемяка, признавший себя в межкняжеском договоре младшим братом, обязан был садиться на коня по первому требованию великого князя. Он и не отказывался, даже рад был побогатырствовать, имея под началом огромную воинскую рать.
Дмитрий Красный, миролюбивый по природе, а в последнее время еще и сильно хворавший какой-то непонятной болезнью, не хотел сопровождать в поход брата, попросил с жалкой улыбкой:
– Может, разрешит мне великий князь остаться?
На что Шемяка разразился злым смехом:
– Нет, Красный, попал в волчью стаю, то уж лай не лай, а хвостом виляй!
С легким сердцем провожал Василий Васильевич свои полки, ожидая вестей о скорой и полной победе.
Но сообщения, которые принес первый гонец, озадачили его. Будто не ратники шли с воеводами, а ушкуйники с атаманами. Весь путь от Москвы они грабили и избивали своих же русских жителей сел, отнимали у них скот и скарб, бесчинствовали и предавались пьянству. К городу Белеву подступили, имея огромные возы с награбленным добром.
Неожиданно и незвано в пути к ним подсоединился полк литовского воеводы Григория Протасьева, присланный мценским князем. И без того великая рать стала выглядеть еще более устрашающей. Увидев под стенами белевской крепости многотысячное скопление русских и литовских ратников, Улу-Махмет даже и не помышлял о сопротивлении и сразу же выслал для переговоров одного из царевичей. Хан просил мира и отдавался на волю русских воевод.
Шемяка слушал царевича, раздуваясь от гордости. Как нет яда сильнее яда аспида и василиска, так нет зла страшнее самодовольства и тщеславия. Уже возомнив себя великим стратигом, еще и боя не приняв, он решил, что теперь вправе самолично все решать, казнить и миловать сообразно собственному разумению. А как было оно, разумение его, только злобно и ничего более, то Шемяка с высокомерной жестокостью объявил, что великий князь всея Руси требует полного сничтожения ордынцев, и начал это сразу же, с царевича, повелев зарубить его.