Улу-Махмет сам был несказанно удивлен свалившейся на него победой. Имел, сидя на острове напротив Белева, все те же, но уже потрепанные в схватке три тысячи воинов. Да и они воевать то ли не хотели, то ли не умели – пуляли стрелы из луков куда ни попадя. И когда поздней ночью к нему тайно пробрался из стана русских литовский воевода Протасьев, заявивший, что он передается на сторону хана, Улу-Махмет хотя и рад был неожиданной поддержке, однако по-прежнему и в мыслях не держал открытого боя с московскими полками.
Но что значит даже один-единственный переветник! Его предательство целого войска стоило. А всего-то и сотворил Протасьев в то мглистое утро, что завопил во всю глотку: «Бежи-им! Бежим!» – и сам первый побежал. А простофили русские за ним – поверили! По знаку Протасьева выскочили из засады незаметно от московской сторожи подошедшие конные ратники, выхватили кривые сабли и с устрашающим криком: «Ур-р! Ур-р!» – бросились на растерявшихся русских.
Смех и веселье татар при этом были неописуемы. Разгоряченные успехом и черным кумысом, они, срывая свои волчьи треухи и бараньи шапки, носились на конях туда-сюда, взбадривая их плетками, показывали пальцами на убегающих: «Рус – трус!» Брошенное оружие- мечи, сулицы, щиты и копья – темным следом тянулось за русскими по белизне заснеженной Оки. Упавших и раненых татары догоняли, но не убивали, волочили, пятная снег кровью, потехи ради по сузему приречья, не обращая внимания на стоны и мольбы о пощаде.
Только один Улу-Махмет сохранял бесстрастие. Должно быть, крепко помнил древнюю монгольскую пословицу: не суетись, задумав дело, не суетись, начав его делать, тем более не суетись, сделав его. Хан сидел в проеме шатра, не глядя в сторону возбужденных своих воинов, суженными глазами следил, как начинающийся ветер завивает буруны поземки вокруг кустарников, торчащих из сугробов. Раскрытая смуглая грудь победителя не чувствовала холода, дыхание было редким и медленным. Казалось, хан спит. Только щелки глаз горели мрачно на широком, маслянисто отливающем лице: хорошо отблагодарил щенок московский за ярлык, ему дарованный!… Законы кунацкие для русских не существуют. Подлый народ и трусливый. Да! Канязь Василий трус! Он боится принять хана и его войско в свое государство. Мокрая собака! Предал. Что ж, сильный всегда одинок, размышлял Улу-Махмет, гордясь и веря сейчас в свое величие. Он знает, что делать дальше. Спохватится канязь Василий, да поздно. В Орду возврата нет – и тем лучше. Там еще узнают, каков Улу-Махмет. Им, сварливым, как старые бабы, никогда не достичь высоты его ума хитрого, воинской славы. Его решения не проницаемы ни для кого.
Наконец богатыри уморились, бросив пленников коченеть, отправились к котлам, уже дымившимся в обозе. Запах замерзающих луж крови мешался с приторным духом сварившейся баранины. Мурзы, темники, сыновья Улу-Махмета собрались у шатра. Отпивая обжигающую язык шурпу, пересмеивались, переговаривались, вспоминая подробности русского позора. Один хан молчал. Никто бы не догадался, о чем он думает, что творится в его душе. Коротким мановением отстранил он чашу с похлебкой, покрытой поверху жиром, застывающим с краев. Шум среди приближенных стал стихать и прекратился совсем. Поняли, что спокойная важность сейчас более приличествует. Замолчали. Только громко прихлебывали остатки шурпы, пальцами добывая со дна мисок мясо. Только тоскливо посвистывал ветер в приокских ветлах. Только слышны были вдалеке, в обозе, озабоченные голоса женщин, кормивших мужей и сыновей.
Приковылял через суметы к отцу самый младший из царевичей, переваливаясь в теплых телячьих сапогах, в шубке до пят из пушистого корсака. Круглая разгоревшаяся мордочка его лоснилась. Он только что хорошо пообедал, даже еще что-то дожевывал и был очень доволен, что кончились визги и свист и колыханье бунчуков на древках, потому что все это, хотя и весело, но страшновато.
– А-а, батыр, батыр пришел! – заулыбались мурзы, расступаясь перед ним.
– Что ешь? – спросил отец, узко блеснув зубами в улыбке,- Что у тебя во рту?
– Мышша! – вдруг ответил ребенок по-русски.
Вокруг захохотали.
– Пишша? – решил показать отец знание языка своих врагов.
– Нет, мышша! – спокойно и с достоинством возразил царевич.
Улу-Махмет дернул с него шапку, обнял и, прижав к себе, понюхал круглую черную макушку. Мальчишка вырвался, поднял свой лисий малахай, натянул по самые глаза и оглядел всех в ожидании одобрения.
– Якши, малай, якши! Киль кунда! – раздались голоса.