— Ты вообще помолчи! Тринадцать лет не ребенок! — отмахнулся мужик. — Я в его возрасте уже батрачил с батей в плотницкой.
— Сравнил себя и принца…
— Тише вы, — одёрнул спорящих седой плотник, — не хватало ещё, чтобы вас за такие слова в темницу утащили.
— А что? Мы не имеем права думать? Наследный принц пугает. Такой тихий… хладнокровный. Вон глянешь на него — не поймёшь, смеётся он или тебе глотку сейчас перережет. А на границе… говорят, он лично вешал предателей. Без суда.
— И правильно делал, — глухо ответил кто-то у окна. — Предатели заслуживают верёвки, особенно на войне.
Я почувствовала, как кровь ушла из лица. Слова, вылетавшие из уст простых людей, врезались в сознание, как острые стрелы. Кто-то восхищался им, кто-то боялся, кто-то ненавидел — но равнодушным не был никто. Принц Рэйвен для них не был просто человеком. Он был символом. Для одних — силы и защиты, для других — опасности и тайны. А я…
Я медленно обернулась и посмотрела на него. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах темнел ледяной блеск. Он не вздрогнул. Не отвёл взгляда. Не сжал кулаки. Только сидел в тишине, позволяя им говорить. Словно это уже давно стало частью его жизни.
Я поняла, насколько мало знаю его. И насколько тщательно он скрывает ту часть себя, которую я увидела сегодня — среди детей, среди простых людей, в их мире.
Он не ответил ни на одно из слов, что звучали за спинами. И в этом молчании была сила. Та, которую я боялась признать.
Потому что если он не чудовище…
Тогда кто я, смотрящая на него с ужасом и восхищением одновременно?
— Почему вы ничего не скажете им? — прошептала, отодвигая от себя тарелку с едой.
— Зачем? — принц даже не поднял глаз. Его голос прозвучал тихо, почти лениво, но в нём пряталась твёрдость стали. — Мнение толпы переменчиво. Сегодня они кричат, что ты герой, завтра будут звать палачом. Я научился не спорить с ветром.
Он спокойно поднёс кружку к губам и отпил немного. Его лицо, едва освещённое дрожащим светом масляной лампы, казалось вырезанным из камня — сосредоточенным, равнодушным, пугающе собранным.
— Но они… они обвиняют вас, — я всё ещё не могла понять, как он может сидеть здесь так спокойно, словно разговор за соседним столом его вовсе не касался. — Говорят… такие ужасные вещи.
— Я слышал хуже, — отозвался он с сухой усмешкой. — А кое-что из сказанного — правда. Я действительно отдавал приказы, которые стоили людям жизни. Я проливал кровь.
Он повернул ко мне голову. И впервые за весь вечер посмотрел прямо в глаза.
— Если ты ищешь хорошего человека — ты ошиблась дверью, Лидия.
У меня пересохло в горле. Его взгляд пронзал, будто он видел сквозь кожу, сквозь кости, прямо в сердце. Я отвела глаза. Я не могла вынести того, что видела в них. Не ярость. Не холод. А усталость.
Мы снова замолчали. За соседними столами продолжался обычный вечер: гремели кружки, кто-то пел, кто-то спорил, кто-то хохотал. А я сидела напротив мужчины, которого всю жизнь считала чудовищем, и понимала: я не знаю, кто он. Он был слишком живым, слишком настоящим, чтобы уместиться в образ, вырезанный страхом и ненавистью.
И от этого было страшно.
Потому что если он не чудовище… если он человек…
Значит, и моё сердце, отозвавшееся на его прикосновение, на его слова, на его молчание — настоящее.
А это значит, что всё, чему меня учили, может оказаться ложью.
Глава 27.1
Вечером когда мы вернулись во дворец, я почти сразу отправилась спать. День был слишком насыщенным и необычным для меня. Я не знала как на все это реагировать и просто пыталась переварить увиденное.
Укладываясь спать я все думала и думала о принце. О его прошлом и о будущем. Будет ли в этот раз все так же как и в моей прошлой жизни? Или…
Я закрыла глаза отталкивая от себя мысли. Что толку размышлять об этом?
Погружаясь в тяжелый прерывистый сон, я чувствовала странное давление и тревожность.