— Тридцать секунд, — раздалось из наушника.
Пастырь простер обе руки к небу.
— Пришла пора завершить нашу передачу «Воскресное утро в Черчленде», и я молю вас жить по законам Иисуса Христа до следующего воскресенья, когда мы вновь встретимся в то же время и на тех же каналах. Прощайте друзья, и да пребудет с вами Бог.
Он оставался на кафедре, улыбаясь, с поднятыми руками, пока за спиной не запел хор. Быстрый взгляд на монитор подсказал, что камера дает крупным планом его лицо, затем по экрану побежали титры.
— Звонила ваш секретарь, доктор Толбот, — снова ожил наушник, — и просила незамедлительно придти в кабинет.
Пастырь кивнул, все еще улыбаясь. Видать, нечестивые уже подняли вой. Он подождал, пока не потух экран, а прихожане не начали покидать церковь, и лишь тогда прошел за кулисы.
На столе лежали записки с просьбами позвонить. Он перебрал их. Джейк Рэндл. Маркус Линкольн. Джон Коннорс, руководитель консультационного центра в Форт-Уорте. Элен Лейси. Ричард Крэйг. Его мать. Вновь Джейк Рэндл. Снова он. Первой он позвонил матери.
— Сегодня у тебя была изумительная программа, Константин.
— Спасибо, мама, — поблагодарил ее он. — Но у меня такое ощущение, что согласятся с тобой далеко не все.
Она рассмеялась.
— Разве мнение других для тебя что-то значит? Ты же всегда слушал только своего Бога.
— Не моего Бога, мама, — поправил ее Пастырь. — Всеобщего Бога.
— Это так, Константин, но до тебя, похоже, доходили Его слова, которых не слышал никто.
— Может быть, они слышали лишь то, что хотели услышать.
— Это мне неведомо. Но я хочу, чтобы ты знал, что я горжусь тобой, и уверена, что те же чувства испытывает Джейн.
Он ответил не сразу.
— Мне не известно, что испытывает Джейн, мама. Она ушла от меня.
— Какой ужас, Константин. — Новость потрясла ее. — Когда это произошло?
— Неделю тому назад. Она взяла детей и уехала в Даллас. Хочет купить там дом и снова начать работать.
— Ты говорил с ней?
— Да.
— Может, она вернется, если хорошенько все обдумает?
— Едва ли, мама. Она приняла решение. Сказала, что не годится в жены священнику, да и в Черчленде ей не нравится. Она не хочет быть рыбкой в аквариуме.
— Должна быть более серьезная причина.
Да, подумал Пастырь, в проницательности матери не откажешь.
— Она сказала, что всю любовь я отдаю людям от имени Христа, а для одного, конкретного человека ее не остается.
Мать обдумала его слова.
— Боюсь, она не так уж далека от истины, сынок.
— К сожалению, это так, — вздохнул Пастырь.
— Ты сможешь стать другим, Константин. Ведь другие пасторы находят время для личной жизни.
— Мне бы этого очень хотелось, — Пастырь чуть не плакал. — Я прожил всю жизнь с одной мечтой — превратить Бога в реальность, показать миру, что Бог живет. Другого пути у меня нет. Если я хоть немного отступлю от этой мечты, вспомню о своих эгоистичных нуждах, моя жизнь будет потрачена зря. С тем же успехом я мог и не жить. Если я не принадлежу Богу и не отдаю Ему всю свою любовь, то кому я принадлежу?
— Ты также принадлежишь тем, кто любит тебя, Константин, — мягко ответила мать.
— Я знаю, мама. Но любовь Господа больше той, что может дать живущий в этом мире.
В голосе матери послышалась грусть.
— Не один раз я задумывалась, Константин, а мой ли ты сын.
— Я всегда был твоим сыном, мама. И в то же время дитем Божьим. Таким, как и мы все.
Она помялась.
— Если ты не будешь возражать, я бы хотела поговорить с Джейн.
— Разумеется, поговори, мама. Я думаю, она будет только рада. Ей нужна поддержка тех, кто любит ее.
Он продиктовал матери далласский телефон Джейн, положил трубку, долго смотрел на телефонный аппарат. Затем попросил секретаря соединить его с Коннорсом из консультационного центра в Форт-Уорте.