Она увидела еще одну дверь — в том же конце коридора, где были комнаты Эйдана. Однако ее створка была спрятана в обшивке, как и двери черного хода для прислуги. Вряд ли Мелоди заметила ее… Но Мэдлин уже начала понимать, что эта умная обезьянка способна на многое.
Защелка легко открылась — и за ней оказалась лестница, которая вела наверх. Значит, эти ступеньки вели на чердак.
Лестница показалась ей темной и пыльной, и Мэдлин не слишком нравилось то неприятное ощущение, которое у нее всегда возникало на чердаках и в подвалах, — как будто волосы встают дыбом, а по коже ползут мурашки, но необходимо было проверить и это убежище.
Осмотрительно оставив дверь приоткрытой, она положила руку на перила и поднялась на несколько ступенек, заглянув на следующий этаж. Там действительно оказался чердак — по правде говоря, очень запущенный, видимо, непосещаемый годами. В полумраке можно было разглядеть несколько сундуков и комодов да еще покосившуюся вешалку, в остальном же пространство было пустым. Наверное, при таком количестве свободных комнат в самом клубе дополнительных мест для хранения вещей не требовалось. Зачем тащить что-то наверх, если можно расположить это гораздо ближе?
Как бы то ни было, нетронутый слой пыли на полу ясно говорил о том, что тут маленькие ножки не пробегали. Мелоди здесь не было.
С немалым облегчением Мэдлин быстро спустилась обратно и закрыла за собой незаметную дверь. Еще раз обведя взглядом длинный коридор, она всмотрелась в длинные шторы на окне в дальнем его конце, но из-под них маленькие ножки не выглядывали.
Однако в коридоре стояло несколько накрытых скатертями столов с вазами, в которые больше никто не трудился ставить цветы. Вздохнув, Мэдлин встала на колени у первого и заглянула под скатерть. Если сейчас кто-то войдет в коридор, то увидит одну только ее попу!
Эйдан заглянул под последнюю скатерть, прекрасно сознавая, что выглядит донельзя нелепо, демонстрируя лишь задницу в прекрасно сшитых, но пыльных брюках.
— Вот это да! Такое не каждый день увидишь!
«Колин!»
Ну еще бы. Эйдан прикрыл глаза, покоряясь неизбежному. Попятившись назад (ибо Мелоди и там не оказалось), он прекратил свои поиски и повернулся к приятелю, стоящему у входной двери.
Тот нес холщовую сумку, явно тяжелую и наполненную припасами, за которыми его отправили, а лицо его выражало явную иронию. При этом он жевал булочку — из купленной им провизии.
«Мне это будут припоминать вечно!»
— Незабываемое зрелище, дорогой!
Эйдан выпрямился и неспешно отряхнул колени, локти и зад. Паника боролась в нем с гордостью. Признаться ли Колину в том, что его нельзя оставить с ребенком даже на несколько часов? Или придумать какое-то гениальное объяснение своему странному поведению и сохранить хоть малую толику самоуважения?
Была еще одна возможность. Можно с воплем сбежать от этой ситуации и из этого места, сесть на корабль, отплывающий куда-нибудь в Китай, и стать бородатым отшельником, питающимся рисом и чем-то экзотическим.
Только вряд ли получится…
В коридоре наверху Мэдлин застыла у стены, в панике прижимая к груди большую бело-синюю китайскую вазу, в которую только что заглядывала. По коридору, шаркая ногами, плелось сгорбленное неустойчивое существо, которым мог быть только почтенный лорд Олдрич.
Она затаила дыхание и стала молиться — пусть это и было не по-христиански, — чтобы этот старик действительно оказался таким слепым, как это утверждал Эйдан. Подойдя ближе, это ископаемое близоруко прищурилось: толстые стекла очков карикатурно увеличивали слезящиеся глаза. Не шевелясь, с отчаянно бьющимся сердцем Мэдлин ждала возмущенного крика: «Безобразие! Женщина в клубе!»
Конечно, он не захочет закрыть глаза на ее присутствие. От ужаса у нее пересохло во рту, и она судорожно пыталась сглотнуть и произнести какие-то слова, взывая к его милосердию. Он осмотрел ее с ног до головы — и его губы презрительно скривились.
«Ох черт! Сейчас начнется».
— Хм! — Он мерзко усмехнулся, говоря чересчур громко, как это свойственно при глухоте. — Жалкая современная поделка!
«Что-что?»
Олдрич вдруг подмигнул.
Не может этого быть! Наверное, у него просто тик, нервно дергается щека.
Старикан поморщился и отвернулся, ворчливо добавив:
— Филистеры! Никто уже не способен ценить классическое искусство. — Он прошаркал дальше, хрипло рассуждая все громче: — Греки — вот у них была скульптура! Римляне — неплохо, неплохо… Но Византийская эра — вот эталон красоты…