Она снова посмотрела на Эйдана. И таким женщинам не может достаться мужчина, который воплощает в себе все лучшее, доброе и правильное. Он — идеал всего, о чем она мечтала и чего никогда не сможет иметь в реальности. Он бы ужаснулся, если бы узнал обо всем, что ей приходилось делать. Такая спутница жизни ему совершенно не нужна.
Эйдан заглянул в потемневшие глаза Мэдлин и напряженно застыл. В ее взгляде светилось столько всевозможных мыслей и чувств! Эти потемневшие карие глубины скрывали очень многое. И, как всегда, он ощутил магнетизм ее тайн, окутывающих ее жизнь.
Как узнать все то, чем она отказывается с ним делиться?
Снова вспомнив о своем намерении найти подлинную Мэдлин, он решил, что настало время задать ей несколько вопросов.
Эйдан оперся на руку и, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, спросил:
— Ты собиралась завести детей со своим мужем?
Она отвела взгляд и ответила:
— Не всегда можно получить то, чего хочешь.
Опять недоговоренности. Решив быть настойчивым, он подался вперед:
— Когда вчера ты собралась уйти из дома, куда намеревалась отправиться?
— Просто решила уехать. В Лондоне жить невозможно…
— Тот человек…
Тут Мэдлин взглянула на него — посмотрела прямо ему в глаза.
— Он не должен тебя интересовать, Эйдан. Тебя не касается все, что со мной было после того, как ты меня оставил.
Тут была доля правды.
— Я не знал своего отца! — неожиданно признался он. «Боже, что я делаю?» Но продолжал говорить, изливая ей всю душу: — Он был намного старше моей матери, которая стала его третьей женой. Он умер, когда я был еще меньше Мелоди. Пока я рос, я видел мать не больше нескольких минут за вечер. Когда я цеплялся за нее, она отрывала от себя мои пальцы и отталкивала к няне. Чтобы быть с ней рядом, мне пришлось научиться скрывать свои желания.
Ее глаза чуть округлились от этой неожиданной откровенности, но она ничего не сказала — только чуть кивнула, как бы поощряя рассказывать дальше.
— Если я ломал игрушку, ее тут же заменяли, не спрашивая, нравится ли мне она по-прежнему. Я не подозревал, что мог иной раз возразить, не согласиться. — Он качнул головой. — Сегодня, когда ты знала, что сказать Мелоди, как ее утешить… — Эйдан горестно развел руками. — Я был потрясен. Не думаю, чтобы это где-то было записано что все люди умеют обращаться с детьми, а мне просто забыли об этом рассказать.
Она чуть улыбнулась, покачав головой:
— Если на сей счет существует какой-то катехизис, то меня тоже оставили в неведении. — Она опустила глаза и расправила юбку. — Ты любил мать, когда был маленький?
Эйдан пожал плечами:
— Я помню, что отчаянно хотел ее любить. Но кажется, она так и осталась для меня незнакомой женщиной. Даже сейчас мы чаще обсуждаем политику или светские новости, а не что-то личное.
Он снова перевел взгляд на Мелоди.
— Я не хочу растить девочку так же. Ей незачем становиться похожей на меня.
— На тебя, каким ты был раньше?
Когда Эйдан снова повернулся к ней, то встретил полный сочувствия взгляд. Он не сразу решился ответить, но Мэдлин терпеливо ждала, рассеянно наматывая на палец нитку.
«Если ты хочешь, чтобы она тебе открылась, то, возможно, начать надо тебе».
— Я вырос в доме, где были одни женщины. Возможно, некоторые сыновья стали бы баловнями, окруженными обожающими родственницами, но в Бланкеншипе дела обстояли иначе. Я рано понял, что хорошие мальчики не бегают, не кричат и не приносят в дом грязь. Словом, ведут себя как паиньки.
Леди Бланкеншип была королевой, а все остальные — ее почтительными и верными придворными. Она редко снисходила до того, чтобы кого-то выделить, заметить, и потому челядь старалась ей подражать.
Ему было очень одиноко.
До того дня, когда деловито собрали его вещи и быстро отвезли в школу. Он даже не успел встревожиться, и потому вышел в тот день из кареты, сохраняя свои привычные сдержанность и настороженность. И попал в хаос.
— В школе были мои сверстники — они бегали, кричали, играли. На первый взгляд это был рай. Пока не выяснилось, что я понятия не имею, как быть настоящим мальчишкой. Я был слишком опрятным, и потому меня назвали чистюлей. Я был слишком серьезным, и меня сочли занудой. И что самое печальное, я был слишком осмотрительным, и потому меня открыто называли трусом. К счастью, я был достаточно рослым, чтобы меня не задирали, но против насмешек оказался бессилен.
Он только сильнее замкнулся, что подкрепило создавшееся о нем впечатление.