Мэдлин наконец замолчала, чтобы перевести дыхание. Она считала, что признание принесет ей облегчение, думала, что, сказав всю правду, почувствует себя свободной.
Похоже, ее надежды оказались напрасными. Эйдан не смог думать ни о чем, кроме того, что она несвободна.
— Ты ведь была замужней женщиной когда у нас была связь. О чем ты думала, обманывая меня?
Его вопрос заставил Мэдлин удивленно заморгать.
— Ох, Эйдан, ни о чем! Да и ты тоже, мне кажется. Мы в те дни старались ни о чем не думать, вспомни. Это был какой-то эпизод жизни вне времени, тайной и не очень реальной.
С этим ему трудно было спорить.
— А что же эти последние дни? Чем были они?
Секунду она молча смотрела на него, а потом просто ответила:
— Подарком.
Он опасно прищурился:
— Прощальным подарком?
Тут Мэдлин едва заметно вздрогнула.
— Если ты настаиваешь.
— Разведись с ним! — решительно потребовал он. — Освободись от него и выйди за меня замуж.
Она покачала головой:
— Тебе ни к чему такой скандал, Эйдан. Мы с тобой еще могли бы как-то его пережить, но как же Мелоди?
— Ты хочешь сказать, что предпочтешь скрываться от мужа, а не остаться с собственной дочерью? — Он скрестил руки на груди. — Я ни за что в это не поверю! Ах да! Еще и это…
Секунду Мэдлин колебалась.
Боже, как ему это сказать? Что за гадкий поступок она совершила, позволив Мелоди верить в этот мерзкий обман! Кляня себя за этот шаг, Мэдлин прижала ладонь к животу — к своему прискорбно бесплодному чреву.
— Мелоди… не моя дочь. У меня никогда не было детей. — Она беспомощно пожала плечами, и ее губы задрожали, когда Эйдан потрясенно от нее отшатнулся. — Наверное, это твоя дочь от другой любовницы?
Эйдан покачнулся, словно она его ударила.
— У меня никого не было все эти годы… Зачем ты солгала мне, Мэдлин?
Она беспомощно развела руками:
— У меня не было другого выхода. Этот отвратительный тип, Критчли, пришел меня шантажировать. Он хотел… Я знала, что этот мерзавец не остановится ни перед чем, если я не исчезну снова.
Мэдлин растерянно замолчала. Он с какой-то брезгливостью смотрел на нее, словно на незнакомую и неприятную ему женщину, рассказывающую жалкую историю, которую совершенно не хочется слушать.
«Ах, милый, разве ты помог бы мне, если бы знал правду? Если бы я открылась тебе в тот день, когда ты пришел ко мне в дом, — не думаю, что ты предоставил бы мне убежище. Ты сразу же заподозрил бы меня в каких-то ужасных кознях и снова ушел из моей жизни».
— Ты не мать Мелоди. — Эйдан замолчал, не в силах произнести роковые слова. Скрипнув зубами, он судорожно сглотнули приказал себе успокоиться. Не надо быть доверчивым, глупым фантазером, не желающим видеть реальность. — Следовательно, не я отец девочки.
Глаза Мэдлин изумленно распахнулись.
— Но я подумала, что малышка — твой ребенок.
Он прервал ее резко тряхнув головой. Что она там бормочет? Опять ей безоглядно доверился, а она в очередной раз разбила ему сердце. Та жизнь, полная приятных перспектив, которые он себе рисовал, оказалась просто мифом.
С его губ сорвался невеселый смешок.
— Знаешь, когда я впервые тебя увидел, то ты показалась мне хрупкой, словно фарфоровая статуэтка. Я боялся, что ты сломаешься, если я к тебе прикоснусь, и все равно не мог удержаться от этого. Теперь я вижу, что это была иллюзия. Ты вся из камня и железа — разве что под красивой оболочкой. А я — идиот.
Эйдан поднял взгляд и пристально посмотрел прямо на нее.
— У меня была только ты, Мэ…
У него перехватило горло, так что он даже не смог произнести ее имени. Эйдан смотрел на нее, не умея спрятать свою боль. Оказывается, он не был отцом Мелоди, а у Мэдлин имелся законный муж. Так почему бы ему самому не нанести себе последний удар?
— С той первой минуты, когда я увидел, как ты быстро идешь по улице, для меня никого больше не существовало. Никогда.
Воздух, который он судорожно втянул в себя, обжег ему легкие, словно огонь.
— Ты — единственная женщина, которую я любил, и другую я никогда не полюблю… А теперь я больше не хочу тебя видеть. Уходи!
— Но… — Умоляюще глядя на него, она протянула руку.
— Убирайся, Мэдлин. — Он резко повернулся к стене, чтобы больше на нее не смотреть. — Ради Бога! Неужели тебе совершенно чужда жалость?