— Хиггс, вы не видели ее светлость?
Домоправительница спешила по коридору со стопкой свежего белья в руках, за ней шли две горничные.
— Не видела после ленча, милорд. Тогда она была в своей гостиной.
Сейчас Амелии в гостиной не было; Люк только что побывал там. Нахмурившись, он повернулся к парадному холлу. Одна из горничных остановилась и присела в реверансе:
— Я видела ее светлость, милорд, она поднималась по главной лестнице, когда мы собирались отнести вот это. — И она показала ему сложенное белье.
— Это было примерно пятнадцать минут назад, милорд! — крикнула ему вслед Хиггс.
Поднявшись наверх, он пошел медленнее. Зачем Амелия отправилась в их комнаты? Что она будет делать, когда он найдет ее там?
Что он скажет, как объяснит свое появление?
Он остановился у первой двери, потом отбросил сомнения. Он женат на этой женщине и может быть с ней, когда захочет.
Он прошел прямо в спальню, открыл дверь — одного быстрого взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что комната пуста. Он был разочарован; посмотрел на дверь, соединяющую спальню с ее личными комнатами, потом вошел и закрыл дверь. Она, наверное, услышала его щаги в коридоре и решила, что он ее ищет.
Но в ее гостиной тоже было пусто. Нахмурившись, он вернулся в спальню, потом заглянул в свою комнату, которой пользовался редко, но ее не было и там.
Вернувшись в спальню, он посмотрел на кровать. На их кровать. То, что происходило на этой кровати, было настоящим — только он не знал, было ли это с ее стороны любовью.
Сам он больше в этом не сомневался, но от этого его неуверенность только усилилась, обострив его проблемы.
Если то, что она испытывает к нему, — любовь, тогда он и их будущее стоят на прочном основании.
Если же это не любовь — он оказывается в отвратительно уязвимом положении.
Ответа у него не было. Он следил за ней, как ястреб, но до сих пор не заметил никаких признаков, что она его любит, никаких доказательств, что она испытывает что-то большее, чем просто физическое наслаждение.
Он смотрел на кровать и наконец отвернулся. Для другого ее физическая отдача была бы достаточным доказательством. Но не для него. Он давно уже не верил в любовь.
Подойдя к двери, он еще раз оглянулся на кровать. То, что теперь олицетворяет это ложе, и пугало его, и радовало. У него есть время. До конца сентября. Так что паниковать еще рано.
Брак длится всю жизнь, но ничто в его жизни не было так важно, как убедить Амелию полюбить его и продемонстрировать это хотя бы так, чтобы он это понял. Чтобы он мог почувствовать себя снова уверенно и в безопасности.
Он пошел к лестнице, но остановился в затруднении. Где же она все-таки? Он хотел было спуститься вниз, взялся за перила, как вдруг услышал некий звук. Слабый, отдаленный, непонятно откуда донесшийся. Потом звук раздался уже отчетливее, и Люк поднял голову.
И сразу же поспешил наверх.
Дверь на галерею была открыта. За ней была детская, окна которой выходили на долину. Он подошел к двери и встал, прислонившись к косяку. Амелия не слышала, как он вошел.
Она смотрела на детскую кроватку, стоявшую между окнами. И что-то записывала.
От этого зрелища сердце у него сжалось, и он быстро подсчитал в уме дни. Но нет, пока еще рано. Чувство, которое охватило его при виде жены, было знакомым, только теперь оно достигло новых высот. Ему хотелось видеть ее с младенцем на руках — эта потребность была абсолютной, неотъемлемой от него. И к счастью, эту грань его любви к ней он не должен скрывать.
Она подняла голову; в руке она держала записную книжку. Все еще не видя его, она перечитала написанное, потом сунула книжку и карандаш в карман.
От кроватки она перешла к низкому комоду, стоявшему под окном. Выдвинула два ящика, заглянула, задвинула обратно. Потом посмотрела на окно и подергала засовы.
Он улыбнулся:
— Они крепкие. За это я ручаюсь.
Она взглянула на него:
— Ты пробовал их сломать?
— Не раз. — Он подошел к ней. — Мы с Эдвардом. Вместе..
Она с уважением посмотрела на засовы.
— Если они устояли против ваших объединенных уси лий, значит, и правда крепкие.
Он встал рядом с ней, но она не повернулась к нему.
— Что ты делаешь?
Она хотела отойти, но он ее не пустил. Она нахмурилась, но слегка, глядя на его пальцы, сжимавшие ее руку, потом бросила взгляд на него.
— Я составляю список всего, что нужно сделать. Мы с Хиггс пропустили эти комнаты когда обходили дом. — Она огляделась, махнула свободной рукой. — Все это нужно подновить, это ясно любому. Прошло — сколько же? — двенадцать лет с тех пор, как здесь жили дети.
Он поднес ее руку к губам.
— Ты сообщишь мне, не так ли?
Она покраснела.
— Конечно. — Потом посмотрела в окно. — Но пока еще мне не о чем сообщать.
— Пока да.
Она, помолчав, кивнула.
Он смотрел на ее профиль. Губы у нее были сжаты.
— Когда будет о чем сообщить, ты ведь не забудешь?
— Когда появится нечто такое, что тебе будет необходи мо узнать…
— Я не об этом.
Подняв подбородок, она опять посмотрела на окно. Он подавил вздох.
— Почему ты не хочешь сказать мне?
На самом деле это не имело значения; если он способен отслеживать сложные денежные пути, то способен все понять сам, особенно теперь, когда она ему напомнила. Но то, что она не собиралась сообщить ему немедленно… Может, это говорит о том, как она к нему относится?
— Как я уже сказала, пока мне нечего тебе сообщить, а когда тебе нужно будет знать…
— Амелия!..
Она замолчала, сжав губы. Но затем вновь заговорила:
— Я знаю, как ты будешь реагировать, — я видела вашу реакцию, даже Габриэля, а он гораздо разумнее вас всех. А что касается тебя — ведь я тебя знаю! — ты отнесешься к этому еще хуже. Я видела тебя в течение многих лет вместе с твоими сестрами. Ты запрешь меня в доме, запретишь ездить верхом, даже играть со щенком и то запретишь! — Она потянула руку, но он не пустил ее; она сердито сверкнула глазами: — Ты будешь это отрицать?