Толпа разразилась приветственными воплями.
— Идём дальше, — сказал Леонардо.
— Ты видишь львят? — спросил Никколо.
— Да, — сказал Леонардо. — Но, если с ними что-то случится, платить придётся дорого.
— Так ты всё-таки веришь в предзнаменования?
— Нет, Никко, но я верю в суеверных людей; а если они поверят, что с ними случится беда, то не успокоятся, пока её себе не устроят.
— По-моему, это то же самое, — заметил Никколо.
Леонардо против воли рассмеялся, и собственный смех показался ему чужим и пустым. Однако он чувствовал обречённость, словно его плоть и жилы не могли сдержать бушующей в нём бури. Он уже слышал, как она мягко бьётся в ушах; такие же удары слышал он ребёнком, когда плакал.
— Вот видишь, Леонардо, — сказал Никколо, необычайно гордый собой, — ты всё-таки можешь смеяться.
— Могу, конечно. — Леонардо заставил себя улыбнуться Никколо и обнял его за плечи. Он вдруг почувствовал странное облегчение; однако ощущал он и напряжение во всём теле, и то, как незримые бабочки бились паутинными крылышками в стенки его желудка, ибо это самое напряжение защищало его от скорби.
— Ты должен снова стать собой, — сказал Никколо, — тем Леонардо, которого все любят.
— А ты? — спросил Леонардо.
— Что ты хочешь сказать?
— Ты любишь только прежнего Леонардо, а не такого, какой я сейчас? — Никколо сильно разволновался, и Леонардо добавил: — Прости, Никко. Но прежний Леонардо ушёл навсегда.
— Тогда тебе придётся учиться заново надо всем смеяться.
— Прежний Никколо тоже ушёл, — заметил Леонардо.
Никколо с безмолвным вопросом повернулся к нему.
Они остановились среди толпы, но Леонардо тут же подтолкнул мальчика.
— Пока я... болел, ты, кажется, стал мужчиной. Теперь тебе хотелось бы снова стать ребёнком?
— Нет, Леонардо, — сказал Никколо. — Но мне, ничего не поделаешь, не хватает тебя.
— Так вот же я, с тобой.
Никколо ничего не ответил. Он пробирался вперёд, к трибуне-замку Медичи, которая была теперь прямо перед ними. Солдаты в цветах Медичи и шлемах с плюмажами охраняли единственный вход на лестницу, ведущую к скамьям, откуда видна была вся арена.
— Вот и вы. — Зороастро да Перетола перегнулся через амбразуру деревянной башни. — Антонио, — крикнул он одному из стражников, — это маэстро Леонардо и его друг. Без задержек проведи их внутрь. Я сейчас спущусь.
Стражник поморгал и, как будто признав Леонардо, ввёл его и Никколо в шутовской замок. Над ними вздымались галереи, до отказа набитые друзьями, сторонниками и прихлебателями Медичи. Шум стоял такой, будто ревело море; Леонардо и Никколо пришлось отскочить, чтобы не попасть под струю мочи.
— А нет ли здесь укрытия получше? — спросил Леонардо у стражника, глядя наверх сквозь ярусы скамей. Он видел тысячи ног; обрывки бумаги и куски еды падали сверху, точно манна с нечестивых небес.
— Тут надо держать ушки на макушке, — заметил он.
— Я хочу наверх, — со всхлипом проговорил Никколо.
Отсюда Леонардо видел часть арены. Казалось, прямо на него глянул волк — и через мгновение исчез. Поле зрения было узким, к тому же глаза слезились от пыли.
— Мы только дождёмся Зороастро.
— Он бы мог провести нас наверх, — сказал Никколо. — Оттуда было бы хоть видно, что происходит.
Взревела львица, но рёв её был едва различим за шумом толпы. Потом её стало видно — она волокла за шею трепыхающегося волка, возможно, того самого, что видел Леонардо. За ней следовал взрослый лев и двое львят, которые кормились на трупе.
— Ты видишь, Никколо?
Но Никколо, побледнев, смотрел в другую сторону.
— Леонардо! — окликнул подошедший Зороастро. Он был в лосинах и куртке — одежде щёголей; болезненно-жёлтое лицо лоснилось от жира и пота.
— Как тебе удалось получить приглашение? — Леонардо быстрым жестом обвёл «замок».
— Я же Медичи, — отмахнулся Зороастро.
— Я и не отрицаю твоих прав по рождению, — сказал Леонардо. Неужто кто-то из семьи Медичи действительно верил, что Зороастро происходит из семьи Руччелаи?
— Благодарю, но...
— Где Сандро? — перебил Леонардо. — Наверху с Лоренцо?
— Нет, Леонардо. Великолепный просил меня дождаться тебя и передать известие.
— Великолепный?
— Ну, Сандро. Но меня просили проводить тебя в палаццо мадонны Симонетты. Она больна.