Едва он отступил от оболочки, как конные бедуины — те самые тени, которые Леонардо заметил с шара, — бросились на него. Их было десять — двенадцать, все в головных покрывалах и чёрных плащах из верблюжьей шерсти, лица тёмные, одежды вонючие и драные; скорее всего они были изгоями одного из пустынных племён — Бени Захр, Сердиех или Ховейтат. Бежать было некуда, и Леонардо охватил страх за свою жизнь; однако он выставил перед собой кинжал, готовясь, как араб, погибнуть в бою. Что ещё ему оставалось? Дать себя зарезать, как зарезали Джиневру? Воспоминания захлестнули его, как волны — тонущего, и он ощутил прилив гнева. Словно его окружали убийцы Джиневры, бандиты и насильники; и Леонардо заберёт их с собой в смерть, будет рубить их на куски, пока тьма не сомкнётся над ним. Теперь его трясло, но не от страха, во всяком случае не от того, что он привык считать страхом, а от алчного предвкушения — словно здесь, в этом забытом Богом с первых дней творения месте, в этот день, что был ярче и резче, чем бывает в христианском мире... здесь и сейчас найдено им наилучшее время и место для смерти.
Да и разве не умер он вместе с Джиневрой в её пылающей спальне?
Разве не было погребальной палаты в его соборе памяти, и едва ли он мог не узнать обстоятельства и миг своей смерти.
Бедуины с криками: «Thibhahum bism er rassoul!» — кружили вокруг него, рубя скимитарами воздух, но приблизиться пока не осмеливались. Леонардо понял, что они кричат: то был клич войны, клич священного джихада: «Убить во имя Пророка!»
Но они, похоже, боялись его не меньше, чем он их. Они приближались к краю догорающей оболочки, низко свешивались из высоких седел, чтобы поразить трепещущую, вздуваемую ветром ткань своими мечами, словно шар был живой сам по себе — набухшее чудище, которое следовало убить, пока не убило оно.
Кем же тогда был для них Леонардо? Просто слугой дымящегося чудовища?
Когда ветер выдохся и оболочка осела, бедуины повели себя ещё более угрожающе. Оставаясь в сёдлах, они придвигались ближе, покуда копыта коней не коснулись ткани. Когда никакой мгновенной кары не последовало, всадники проехали по оболочке, тесно окружив Леонардо.
— Не джинн ли ты, если смог превратить обычный муслин в чудовище, что летает но воздуху? — спросил высокий бедуин, судя по всему, их вожак. В отличие от остальных, борода у него была заострённой, по арабской моде, и в седле он держался прямо. Щёку его, обрываясь у челюсти, рассекал глубокий шрам.
Леонардо был в затруднении. Если он ответит «нет», убьют ли его бедуины?
Или они убьют его, если он ответит «да»?
Что ж, пусть попробуют.
— Нет, — сказал он. — Я человек.
— Ты одет не как подобает человеку, — заметил вожак.
— А ты готов осмелиться убить джинна? — крикнул Куан. Он стоял за кругом всадников, бесстрашно уперев руки в бёдра.
Вожак взглянул на Куана, захваченный врасплох богатством его одежд, и сказал:
— Никто не может убить джинна; потому, если этого, — кивок в сторону Леонардо, — я убью, то, значит, он не джинн.
— А если он джинн, то ты навлечёшь смерть и бесчестье на всех вас, на ваше племя и семьи. — Куан подошёл ближе. — Если, конечно, у вас есть семьи... и честь.
Все всадники развернулись при этих словах и, кажется, были готовы изрубить его скимитарами; но тут Куан сказал:
— Я под защитой Кайит Бея аль Махмуди аль Заири, калифа калифов, и этот... джинн также. Он гость калифа и защищён законами гостеприимства. Только коснитесь его — и прольётся кровь.
Вожак явно потерял уверенность.
— Можете оставить себе мехи с водой и одежду, чтобы прикрыть наготу, а остальное мы заберём, и летающее чудовище тоже.
— Но ты же сам сказал, что это просто ткань, — возразил Куан.
— И мы возьмём её. — Вожак сделал знак своим людям скатать оболочку. Бедуины — народ романтический, но в то же время практичны.
— Ты разве не желаешь узнать о летающем чудовище? — спросил Куан.