— Как я мог не понимать, что моя машина нуждается в руле точно так же, как корабль? Руль будет работать как хвост птицы. А если подвесить человека под крыльями, то очень легко достичь равновесия. Именно так! — Он вскочил и рывком поднял Никколо на ноги. — Совершенство!
Распевая одну из непристойных песенок Лоренцо, он плясал вокруг Никколо, смущённого странным поведением мастера, затем схватил мальчика и, оторвав от земли, закружил.
— Леонардо, в чём дело? — воскликнул Никколо, высвобождаясь.
— Да ни в чём, всё прекрасно! — И вдруг восторженное настроение Леонардо разом схлынуло, и он увидел себя таким, каким, по всей видимости, казался сейчас Никколо — полным болваном. Разве может изобретение развеять его боль? Может ли ожесточить его сердце к Джиневре?
Возможно... на краткий миг. Но это была измена, так же как и свидание с Симонеттой.
— Наверное, правы были те люди на рынке, — заметил Никколо. — Ты безумен, как Аякс.
— Может быть, — согласился Леонардо. — Но у меня полно работы, потому что Великую Птицу следует переделать — а ей на той неделе предстоит лететь перед Великолепным.
Было уже далеко за полдень. Он сунул книгу о Золотом Цветке в мешок, подал его Никколо и зашагал к городу.
— Я помогу тебе с машиной, — предложил Никколо.
— Спасибо, мне понадобится кто-нибудь на посылках.
Это, кажется, удовлетворило мальчика.
— Почему ты так орал и плясал, маэстро? — спросил он.
Леонардо засмеялся и замедлил шаг, ожидая, пока Никколо нагонит его.
— Трудно объяснить. Скажем так: решение загадки Великой Птицы сделало меня счастливым.
— Но как ты решил её? Я думал, ты спишь.
— Мне был сон, — сказал Леонардо. — Дар поэта Данте Алигьери.
— Он подсказал тебе ответ? — недоверчиво спросил мальчик.
— Именно он, Никко.
— Значит, ты веришь в духов?
— Нет, Никко, только в сны.
Почти весь обратный путь они прошли молча, потому что Леонардо ушёл в себя. Он то и дело останавливался, чтобы сделать запись или набросок.
Уже в городе Никколо спросил:
— Маэстро, ты веришь в сглаз?
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— Сегодня на рынке одна женщина сказала, что ты можешь быть колдуном, можешь овладеть душой человека, взглянув в его глаза. Ты это можешь, Леонардо?
— Нет, Никко, — мягко сказал Леонардо. — Не спорю, глаза — это врата души, но никакая духовная сила из них не исходит.
— Я видел, как один из слуг мессера Веспуччи заболел и умер от сглаза, — как бы между прочим сказал Никколо.
— Ты мог и ошибиться.
— Я видел, — упрямо повторил Никколо и вдруг добавил: — Ты не забыл, что мы должны зайти к маэстро Боттичелли?
— Нет, Никколо, я не забыл. Но я должен завершить маленькую Мадонну, прежде чем его великолепие и Симонетта приедут в bottega. После их ухода я навещу Сандро.
— По-моему, ты боишься, мастер, — сказал Никколо, не поднимая взгляда от мостовой.
— Боюсь чего?
— Что маэстро Боттичелли болен из-за тебя. — Никколо выразительно коснулся глаза. — Из-за тебя... и красивой женщины Симонетты.
Глава 6
МОРОК
Околдование есть сила, коя, испускаясь из духа
околдовывающего, проходит в глаза околдовываемого
и призраком проникает в его сердце. Дух, таким
образом, есть инструмент околдования. Исходит
он из глаз лучами, кои сродни ему и несут в себе
духовные свойства. Оттого лучи, исходящие из глаз,
кровью налитых, несут с собою морок духа и порченой
крови, перенося тем заражение в глаза глядящего.
Так смятен был я, что лежал полумёртвый, то
ли зря видение, то ли бредя, то ли видя сон наяву,
и мнилось мне, что воистину Купидон отъял
сердце моё от тела.
Когда Леонардо вернулся в bottega Верроккьо, Симонетта ждала его в студии. Она сидела перед маленькой Мадонной, глядя на неё так пристально, будто хотела расшифровать некую тайнопись. День клонился к закату, и свет в студии казался мертвенно-серым. Когда Леонардо и Никколо вошли, Симонетта оторвалась от картины.
— Ах, милый Леонардо, ты поймал меня, — сказала она. — Я стараюсь запомнить каждый удар твоей кисти. Ты, должно быть, последователь пифагорейцев.
— Почему ты так думаешь? — Леонардо был удивлён, застав её в своей комнате — и так рано. Где может быть Андреа? Симонетта была очень важной гостьей и заслуживала достойного приёма. Он поцеловал протянутую руку. Что-то было не так, но избежать обычного пустословия, предваряющего серьёзный разговор, он не мог.