Леонардо осмотрел факел, который уже едва чадил, и сказал:
— Если Святая Церковь права и вечные звёзды каким-то образом создают эти раковины в глубинах земли, то чем тогда объяснить различия в их размерах, возрасте, форме? По-моему, куда ближе к истине Церковь стоит, объясняя всемирный потоп. Но природа обычно действует постепенно, а не катастрофически. Неистовство природы — вещь чрезвычайно редкая. Нет, эти ракушки были некогда живыми существами, которые год за годом покрывались наслоениями грязи, их мясо и внутренние органы иссохли, остались лишь эти... скорлупки. И каждый слой, каждое затопление грязью и илом хоронило останки новых поколений Божьих созданий.
— Думаю, лучше нам уйти, — сказал Лоренцо, — а то как бы Господь не погреб здесь и нас в наказание за твои еретические речи.
Он пошёл вперёд, а Никколо жестом поманил Леонардо и стоял, ожидая мастера. Но Леонардо махнул рукой, чтобы тот уходил, а сам ещё несколько мгновений стоял один, и сияние его факела бросало резкие тени на скользкие от пара стены. Затем Леонардо бросил факел, в последний раз взглянул на древнюю тварь, сказочную тварь его юности, — и покинул влажную прохладу пещеры.
Впереди Лоренцо разговаривал с Никколо, и Леонардо уловил сказанное им: «lusus naturae» — каприз природы.
Леонардо выбрался из мглистой туманной дымки на слепящий солнечный свет. Он был совершенно одинок; так же одинок и оторван от своих, как чудище, оставшееся в пещере.
Он стоял на уступе и смотрел вниз, на Винчи.
И чувствовал, что готов взлететь в небеса.
Глава 8
КОРШУН
Можно создать машину для полёта, в которой
будет сидеть человек и управлять механизмом,
который движет искусственными крыльями, дабы
они махали в воздухе подобно птичьим.
И, как заяц, гонимый рогами и сворой,
мчится туда, где начал свой бег.
...среди ранних моих воспоминаний, когда был
я ещё в колыбели, помню я коршуна, что прилетел
ко мне и открыл мой рот своим хвостом, и затем
хвостом много раз ударил меня по губам.
Великая Птица стояла на краю вершины холма, выбранного Леонардо в окрестностях Винчи. Сделанная из бумазеи и шёлка, она походила на гигантскую стрекозу, её распростёртые крылья с лёгким шорохом чуть шевелились на ветру. Никколо, Тиста и приёмный отец Леонардо Ачаттабрига стояли на коленях под крыльями, вцепившись в пилотские ремни; Зороастро да Перетола и Лоренцо ди Креди в пятнадцати футах от них удерживали концы крыльев — казалось, что в руках у них огромные, синие с золотом турнирные стяги. Этих двоих можно было принять за карикатуры на Великолепного и его брата Джулиано, настолько уродлив казался смуглокожий Зороастро рядом с красавчиком Лоренцо ди Креди. Именно таков был контраст между Лоренцо и Джулиано Медичи, что стояли вместе с Леонардо и Сандро в нескольких шагах от Великой Птицы. Джулиано сиял на утреннем солнце, как сияла бы Симонетта, Лоренцо же, казалось, пылал мрачным огнём.
Зороастро, вечно нетерпеливый, глянул на Леонардо и крикнул:
— Мы готовы, маэстро!
Леонардо кивнул, но Лоренцо удержал его.
— В этом нет необходимости. Я люблю тебя, как Джулиано, и моя любовь не зависит от того, предпочтёшь ты лететь... или позволишь победить здравомыслию.
Леонардо улыбнулся.
— Я полечу fide et amore.
С верой и любовью.
— У тебя будет и то и другое, — сказал Лоренцо и пошёл с Леонардо к краю обрыва, чтобы помахать толпе, которая собралась далеко внизу, вокруг естественной поляны, на которой Леонардо собирался с триумфом приземлиться. Поляну окружал лес из елей и кипарисов, который выглядел с высоты частоколом грубо вытесанных копий и алебард. Поднялся шум: на поляне, приветствуя Первого Гражданина, собралась вся деревня, от крестьянина до землевладельца, приглашённая Великолепным; он же распорядился установить большой разноцветный шатёр, где с рассвета его слуги и лакеи готовили пиршественный стол. Сестра Лоренцо Бианка, Анджело Полициано, Пико делла Мирандола и Бартоломео Скала тоже были там, принимая гостей праздника.
Леонардо подождал, покуда Лоренцо не получит причитающихся ему почестей, а потом, дабы его не затмили, тоже поклонился и театрально взмахнул руками. Люди приветствовали его, как любимого сына, и он отошёл, чтобы устроиться в сбруе летающей машины. Он не заметил своей матери Катерины — крохотной фигурки, которая тревожно смотрела вверх, бормоча молитвы и ладонью заслоняя глаза от солнца. Пьеро, его отец, стоял рядом с Джулиано Медичи; оба они были в охотничьих костюмах. За всё время Пьеро не обменялся ни словом с Леонардо. Его значительное лицо было напряжённым и непроницаемым, словно он стоял перед магистратом, ожидая решения по делу.