— А теперь, Леонардо, — проговорила Симонетта почти шёпотом, — ты должен рассказать мне о своём полёте в небеса, потому что я знаю только то, что слышала от других...
Однако их мечтательное уединение было прервано отдалённым тихим стуком.
— Это, должно быть, что-то важное, иначе бы Лука не стал нас беспокоить, — сказала Симонетта. Она дала знак слуге войти — это был тот самый мальчик, который унёс в дом картину Леонардо.
— Вы хотите, чтобы я говорил шёпотом, мадонна? — спросил он, покосившись на Леонардо — чужака — и быстро опустив глаза. Он держал в руках небольшой свёрток из тиснённого золотом бархата и явно нервничал.
— Разумеется, нет. Я не учила тебя таким плохим манерам, Лука. Что ты принёс?
Он передал свёрток Симонетте и добавил:
— Вы сказали, мадонна, сообщить немедля, если Великолепный...
— Он здесь?
Леонардо похолодел от страха: если Первому Гражданину закрыт доступ в эти личные покои, какое извинение найдёт он, Леонардо, тому, что оказался здесь?
— Нет, мадонна, его лакей принёс пакет. Мне не нужно было беспокоить вас?
— Нет, Лука, я тобой весьма довольна. А другой наш гость уже здесь?
— Да, мадонна.
Симонетта кивнула.
— Теперь оставь нас. — И принялась читать записку, лежавшую в свёртке.
— Мадонна, всё ли в порядке? — тихо спросил Леонардо. Он предпочёл не допытываться, кто этот другой гость Симонетты. Воображение рисовало ему нетерпеливого и влюблённого Сандро, который дожидается её в спальне.
— Да, конечно. — И Симонетта развернула свёрток, в котором оказались три соединённых кольца из золота, в которые были вплетены бриллианты — личный геральдический знак Лоренцо, символ силы и вечности.
— Они прекрасны, — сказал Леонардо.
— Да, — прошептала она, — и Лоренцо носил их на пальце. Его жена наверняка заметит их отсутствие.
— Боюсь, мадонна, ты подвергаешь Сандро нешуточной опасности.
— И тебя тоже, — сказала Симонетта.
— Этого я не имел в виду.
— Знаю, Леонардо, но ты прав. У Лоренцо везде свои глаза и уши, и боюсь, чересчур много их направлено на этот дом. — Она тихо засмеялась. — Но я не смогу долго удерживать его на расстоянии — это невозможно, потому что, как пишет он в своей записке, он намерен завтра после обеда осадить мою крепость. По правде говоря, мне его недостаёт. Я люблю его превыше всех на свете. И скажу ему это, если только не умру прежде.
— Ты не умрёшь! — упрямо сказал Леонардо.
— Это было бы чудом. — Симонетта искоса глянула на него и прибавила: — Не то чтобы я не верила в чудеса, ведь я сама сотворила одно для тебя.
— О чём ты говоришь? — спросил Леонардо, но Симонетта прижала палец к его губам.
— Чудо надлежит вкушать, а не пожирать, как голодный пожирает мясо. — Она придвинула своё лицо совсем близко к его лицу и спросила: — Чего ты жаждешь превыше всего в мире?
Леонардо залился румянцем.
— Джиневру, не так ли?
— Да, — прошептал Леонардо.
— Она здесь.
Глава 10
ПОКРОВЫ ДУШИ
Рождённые под одной звездой имеют такое
свойство, что образ самого прекрасного среди
них, входя через глаза в души прочих, согласуется
абсолютно с неким существующим прежде
образом, запечатлённым в начале зачатия в
небесный покров души, равно как и в саму душу.
Или не знаешь ты, что замыслы твои раскрыты?
— Я хочу увидеть её немедленно!
— Вначале тебе нужно овладеть собой, — сказала Симонетта. — И узнать, что тебя ждёт.
— Под каким предлогом ты устроила, чтобы она пришла сюда? Слуги с ней?
— Разумеется, — улыбнулась Симонетта, — сейчас они с ней, но скоро я отвлеку их, потому что Гаддиано, в отличие от некоторых придворных художников, предпочитает работать со своей моделью наедине.
— Гаддиано? — воскликнул Леонардо, знавший, что Гаддиано не кто иной, как сама Симонетта.
Она улыбнулась.
— Именно. Сам Лоренцо нанял этого художника написать портрет Джиневры в качестве свадебного подарка. А я предложила художнику своё жилище.
— А Лоренцо знает...
— Что Гаддиано — это я? — спросила Симонетта. — Нет. Но он хочет помочь тебе. Ему понравилась мысль обмануть Николини, потому что Великолепный терпеть его не может — этот старик из прихвостней Пацци.
— А Джиневра знает, кто ты такая?