— Никто не знает этого, кроме тебя, милый Леонардо.
— Что я должен делать, мадонна? — спросил Леонардо. Он был возбуждён и чувствовал себя бегуном, который никак не может отдышаться.
Симонетта снисходительно улыбнулась ему.
— Я предпочла бы не наставлять тебя в делах такого деликатного свойства. — Она поднялась. — Но сейчас я войду в дом и уведу оттуда лакеев Николини — думаю, они только счастливы будут провести остаток дня в харчевне «Дурная стряпня». А когда они вернутся, Гаддиано во плоти будет писать портрет прекрасной Джиневры, а бедная Симонетта удалится, увы, в свои покои отдыхать. Но между тем Джиневра будет в полном твоём распоряжении.
— Я твой вечный должник, мадонна, — пробормотал Леонардо, не смея подойти к ней ближе.
— Что ж, тогда, если мне удастся прожить подольше, я, может быть, даже напомню тебе о твоём долге и обращусь к тебе по какому-нибудь деликатному делу. — Симонетта шагнула к нему, погладила пальцами выцветающий синяк на скуле и, поцеловав Леонардо, прибавила: — Я сказала твоей прекрасной Джиневре, что вы с Гаддиано большие друзья и что он согласился писать эту картину вместе. Так что не тратьте всё драгоценное время в объятиях друг друга. Ты должен будешь поработать над картиной, иначе слуги Николини могут что-то заподозрить.
— Джиневра спрашивала о твоём участии в этом деле?
— Она знает, что мы друзья, и ничего более, так что ты можешь не опасаться её ревности. Но не тревожься, Леонардо, уверяю тебя, она будет чересчур занята, чтобы расспрашивать тебя слишком подробно. Через несколько минут Лука придёт за тобой. — И с этими словами Симонетта удалилась.
Лука закрыл дверь мастерской Симонетты за Леонардо, который при виде Джиневры словно окаменел. Сводчатая комната с огромным каменным очагом, высокими окнами и потолками была идеальной студией. Джиневра прямо смотрела на Леонардо, и её дивные, с тяжёлыми веками глаза, всегда казавшиеся немного сонными, сейчас словно пронизывали его насквозь.
— Может быть, ты всё же войдёшь, Леонардо? — спросила она. Её круглое лицо внешне оставалось бесстрастным.
Леонардо подошёл к мольберту, на котором стоял портрет Джиневры, но даже не взглянул на холст. Его пробирала дрожь, и сердце колотилось быстрыми толчками. На миг он онемел; словно его, как Сандро, вдруг провели через изгнание всех чувств, словно его любовь к Джиневре выгорела дотла. Он очищен... отчего же он так дрожит? Отчего сердце бьётся где-то у самого горла?
— Ты хорошо выглядишь, — неловко выдавил он.
— Ты тоже, — ответила она, словно её приковали к месту, словно она уже позировала художнику. — Я боялась, что... — Джиневра оборвала себя и отвела глаза. Она была очень хороша в простом платье с красными рукавами поверх тонкой прозрачной камизы. Чёрный шарф был наброшен на её нагие, обильно усыпанные веснушками плечи, сеточка из чёрных кружев прикрывала затылок. Её рыжие кудри были растрёпаны, и это нарушало почти совершенную симметрию её тонкого овального лица.
— Тебе нравится портрет, который начал твой друг Гаддиано?
Лишь тогда Леонардо кинул взгляд на работу Симонетты. Ей великолепно удалось уловить особое очарование Джиневры; в сущности, эта картина была самим светом. В ней было много точных мазков в духе самого Леонардо, много глубины и мирного покоя летнего воскресного дня.
— Это поистине прекрасный и точный портрет, — искренне проговорил Леонардо. И, помолчав, добавил — лицо его. при этих словах начал понемногу заливать румянец: — Джиневра, почему... почему ты здесь?
— Мне казалось, что ты этого хотел.
Леонардо не приближался к ней.
— Я хотел быть с тобой с тех пор, как...
— Я тоже, — сказала Джиневра, и лицо её порозовело. Она опустила взгляд на свои руки и, увидев, что они дрожат, крепко стиснула их. Если бы не руки, она казалась бы воплощением покоя и неподвижности; словно Леонардо говорил с её портретом, а не с самой Джиневрой, которая вся была юность, плоть и страсть. — Я не могла встретиться с тобой прежде, — продолжала она, — потому что, в сущности, была узницей. Ты, конечно, догадался об этом. — Она упорно уставилась на свои ладони, прираскрыв их, словно хотела выпустить на волю ценную добычу. — Леонардо, я люблю тебя. Почему бы ещё я здесь?
Потрясённый, Леонардо мог лишь кивнуть. Но, словно сухая ветка, он вспыхнул от огня, зажжённого чувством, которое нельзя было отличить от гнева. И всё же он ощущал, как немеет всё тело, желая её со знакомым нетерпением. Она открылась ему... и его тело отозвалось на её слова, как прежде отзывалось на её ласки. Однако он не мог ответно открыться перед ней; некая высокомерная и недоверчивая часть его всплыла на поверхность и пыталась овладеть его разумом.