Но сейчас в глазах Гаддиано была усталость.
— Привет, влюблённые пташки, — сказала Симонетта голосом, неотличимым от мужского. Она улыбнулась Джиневре, небрежно поклонилась и подошла к картине.
Леонардо сразу почувствовал, что что-то не так. Даже в чужой личине она выглядела слабой и неуверенной.
— Что ж, вижу, наша совместная работа подвигается, — сказала она Леонардо. — Но что это за пятно?
— Перемена настроения, — сказал Леонардо.
Симонетта лукаво глянула на него, потом опустилась на табурет перед мольбертом, взяла кисть и стала затирать пятно.
— Леонардо, друг мой, не уйти ли тебе прежде, чем люди Николини придут за Джиневрой?
— Да, конечно, — сказал Леонардо. — До свидания, Гаддиано, и спасибо. — Он поклонился Джиневре и поцеловал её, словно они были одни. — Пожалуйста, не сомневайся во мне. Я люблю тебя больше...
Снаружи прозвенел колокольчик: Лука предупреждал их, что люди Николини уже прибыли.
Леонардо уже переступал порог, когда Симонетта закашлялась; спазмы скрутили её. Хрипя, она пыталась вздохнуть — и не могла.
Леонардо метнулся к ней, за ним — Джиневра. Он попытался успокоить Симонетту, но она отшатнулась. Призвав силу воли, она перестала кашлять, но дышала тяжело, с бульканьем.
— Мессер Гаддиано, вы слишком больны сегодня, — озабоченно сказала Джиневра. — Я позову мадонну Симонетту...
— Нет-нет, мадонна, она нездорова... Я сейчас приду в себя, это просто лёгочная хворь, на прошлой неделе я слишком долго гулял ночью... Её слуги позаботятся обо мне. Но ты, Леонардо, уходи немедля, не то пострадаем мы оба. В распоряжении мессера Николини острые кинжалы.
— Его слуги не знают, кто я...
— Это те же люди, что сопровождали мессера Николини на празднике Горящего Голубя в Дуомо, — серьёзно сказала Джиневра. — Они знают тебя в лицо.
— Ты не так уж и неизвестен во Флоренции, — заметила Симонетта по-прежнему в духе Гаддиано; даже теперь ей удалось сохранить привычный сарказм. — Тебе так хочется подвергнуть нас всех риску? — Тут Симонетту снова одолел кашель, она усилием воли подавила его и отёрла рот алым платком, который промок и потемнел от крови. Лицо её было бледнее мела.
— Он прав, Леонардо, — сказала Джиневра. — Ты должен немедля уйти.
Леонардо подчинился, и как раз вовремя, потому что едва он вышел из комнаты и пошёл вниз, к выходу, как услышал голоса слуг Николини. Они недурно набрались в таверне и сейчас подсмеивались над юным лакеем Симонетты Лукой.
Но потом закричала Джиневра, и Леонардо остановился, словно перед ним выросла стена:
— На помощь! Кто-нибудь... помогите!
Ей откликнулись Лука и люди Николини: они уже бежали по коридору к студии. Леонардо тоже бросился назад, так быстро, как только осмелился. Расстроенный, он выругался про себя, затем прислушался: похоже было, что Симонетта выкашливает лёгкие.
— Поднимите его, — велела Джиневра, и один из слуг заворчал. — Идите за мной; мы отнесём мессера Гаддиано в постель... А ты — отправляйся во дворец Медичи и позови сюда мессера Пико делла Мирандолу.
— Что, к мазилке?
— Он друг Первого Гражданина, так что поторапливайся! — властно приказала Джиневра. Как будто она, а не Николини, была хозяйкой этих людей.
Потом голоса вдруг исчезли, растворились в тёмной глубине большого дома; и Леонардо остался стоять один в коридоре без окон, где были слышны лишь его участившееся дыхание и испуганный стук сердца.
«Симонетта, ты не должна умереть.
Ты не можешь умереть».
Он подумал о Джиневре.
Подумал о тонкой ниточке, связавшей его с покровителем, Великолепным.
О военных машинах, которые мечтал построить для него.
«Симонетта, ты облегчила мой путь наверх, к Медичи... и к Джиневре. Ты нужна мне.
Ты должна жить.
Я люблю тебя, сестра моя».
Он ощущал тягу к Симонетте, к её извечной чистоте. Он жаждал целительной страсти и меланхолии, которую они безмолвно делили.
Она была инструментом и убежищем. Но он использовал её и был ничем не лучше вора, ибо даже сейчас, наедине со своими мыслями, он грешил против неё и своей возлюбленной Джиневры.
Несколькими днями позже в мастерскую, где Леонардо по заданию Верроккьо трудился над терракотовой скульптурой Девы и единорога, ворвались Товарищи Ночи, Ufficiale di Notte.
Леонардо повернулся к ним, удивлённый и потрясённый; в одной руке он держал молот, в другой — резец, словно этим оружием намеревался отбиваться от чернорясых священников. Эти люди — полиция нравов, Служители Ночи и Монастырей — были облачены в одеяния поддерживавших Медичи доминиканцев; то были волки Церкви, inquisitores, оруженосцы, гонцы и палачи. Величайшая ирония заключалась в том, что они были оруженосцами самого Лоренцо. Казалось, чья-то страшная и искусная рука обратила их против своих.