Участковый ушел со двора с чувством исполненного долга, но Елю его визит удручил. Какое-то тревожное возникло у нее предчувствие. Заметив ее настроение, Лобода сказал, уходя:
— Не волнуйся, все будет в порядке…
Вскоре состоялся у Ельки еще один важный разговор — с бабкой Шпачихой. Утром старуха зашла с тылов, из огорода, отозвала Ельку, повела в конец своей усадьбы, в тот закуток, что в прошлом году комиссия отрезала, откромсала, считая, что у бабки излишек приусадебных угодий. Теперь тут гудят бурьяны. Шпачиха сегодня была как шелк, никто бы и не узнал в этой кроткой и словно бы сразу ставшей меньше ростом старушке ту воинственную буянку, которую всей Зачеплянке не угомонить, когда разойдется. Чтобы вызвать Елькино доверие, Шпачиха начала издалека: о себе, свое сокровенное рассказывала. Как бита была в молодости мужем, склонным к чарке, как ночами он за косы ее по хате волочил… Все вытерпела — наверное, и в самом деле двужильная. Ради детей терпела. А как волновалась, когда, бывало, после получки хозяина долго нет, знала куда бежать, — ну-ка, на Клинчик, к пивной за ним побыстрей!.. А он там или подерется уже с кем, или, перепившись, под забором валяется… Подберет, домой притащит, почистит, сапоги снимет и в чистую постель его уложит, — кормилец все-таки, с завода не вылезал, раз только в месяц и разрешал себе так размахнуться, вкусить жизненных удовольствий. Жестокий был, но, когда умер, как о нем горевала, до сих пор его в жизни не хватает, — вдовой детей поднять, это, дитятко мое, нелегкая ноша… Про сына рассказывала, как его где-то замучили фашистские изверги, замордовали, юного, как лепесток вишневый. Заговорила потом о Володьке Лободе, что с сыном ее дружил.
Когда про Лободу речь завела, то голос почему-то до шепота сбавила, словно боялась вспугнуть Елькино счастье. Владимир этот, хоть и на проспекте живет, а с нами, с простыми людьми, не гордый. Случится, и в машину к себе бабку с корзинами посадит, подвезет на базар или с базара, по дороге еще и небылицу какую расскажет. Вот и на днях проведал: не родич, а гостинец бабке привез… Шпачиха дальше просто пела. Да он же тебя, дитятко, никогда и пальцем не тронет, не даст тебе за холодную воду взяться, детки пойдут, на руках тебя будет носить. Совьешь гнездышко и счастлива будешь, как Верка Баглаева! Тут дело надежное! Этот как возьмет, то на век, к другой не перекинется, потому что у них там за это… бьют! В машине будешь ездить и на базар и с базара, не придется таскать корзины, от которых глаза на лоб вылезают!..
— Не ершись, детка, не привередничай, такие на дороге не валяются, такого сразу подхватит какая-нибудь вертихвостка с крашеными ногтями… Подумай, дочка. Девичья пора коротка, не опомнишься, как уже и переросток, и помоложе тебя найдутся… А без мужа ох и наспотыкаешься в жизни!..
Молча слушала Елька, не могла ничего Шпачихе возразить, хоть и не в таком виде представлялось ей счастье, не о таком мечтала… Но разве дойдут твои мысли до этой настрадавшейся женщины, которую только горе учило, как ходить по крутизнам жизни…
После полудня Ягор свое житечко скосил. Комиссия, отрезая усадьбы, не все с его Великого Луга отсекла, немножко и на житечко осталось. Уродило хорошо. Припоздал, правда, чуток с косовицей, по ту сторону саги у доменного мастера Диденко уже цех бухает на току. А может, там и зеленым скосили — им лишь бы в снопы его поскорее, пока сын-подводник приехал в отпуск. До недавнего времени Зачеплянка жила не очень тесно, нередко можно было увидеть в конце огорода клочок, засеянный озимой, а теперь кроме Ягора только Диденки и сберегли еще симпатию к хлеборобству. Когда в степях страда, тогда и тут, за сагой, у домашнего мастера тоже появляется допотопная полукопна, — в саду меж абрикосами стоит. Маленькая, невзрачная на фоне темных металлургических гигантов, но стоит. Ждет, пока сын Диденков, офицер-подводник, приедет с женою в отпуск (всех на лето почему-то тянет на Зачеплянку, к этим кучегурам да лягушачьей саге!). Выберется из-под вечных льдов арктического океана, и уже на этой грешной земле жито цепом молотит. Настоящим прадедовским цепом, которому место в музее… Утренняя смена еще на работу собирается, а подводник уже бухает, через сагу на всю Зачеплянку слыхать. Днем, когда пригреет, платочком голову повяжет, как индус, и сноп за снопом, пока все не добьет.
Ягор свое жито быстро повалил, трижды прошелся, и уже в покосах лежит. Вязать довелось Ельке. С каким наслаждением взялась она за эту работу! Колоски — так и хочется их погладить рукой, приложить к щеке. Она так старалась аккуратненько увязывать, что на первый сноп даже Катратый загляделся. Связала, дескать, как на выставку, ловкая вязальщица, мастерица. И — чего раньше почти не бывало — вдруг оттаял душой, шевельнулось в нем что-то теплое, родственное.
— Хотел я с тобой поговорить, дочка, сурьезно… Милиционер вот приходил… Что-то надо делать. Решай. Володька он хоть и… крученый какой-то, но позаботиться о тебе сумеет… Защита тебе в жизни будет.
Ягор, когда говорил, смотрел в сторону, словно ощущал неловкость, но в голосе его была душевная, родственная доверительность. Хочется, мол, ему еще внуков увидеть. Чтобы не остался без продолжения род.
— Вот и хата, и садок… Уходя, с собой их в ту далекую командировку не возьму… Отписал бы все тебе.
Слушала Еля, и что-то вроде сочувствия зарождалось к дяде Ягору, к его одиночеству, к его бессемянной старости. Но и не знала она, чем развеять его тоску, о которой он сейчас впервые ей поведал. Неужели и впрямь смириться? Из колхоза сбежала, спасовала перед трудностями житейскими, девчата сейчас там на себе держат фермы, а ты? Вообразила себя лучше других, бросила все, кинулась, как эгоистка, полегче дороги искать… Ну, вот она тебе и легкая. Туда тебе и дорога — замуж! За нелюба! Склонилась пылающим лицом к самому снопу, и будто и колосья обожгли ее укором.
Однако визит участкового имел для Ельки и положительный момент: почувствовала, что теперь может выходить со двора, на улицу, не таясь имеет право пройти по Веселой.
К вечеру, надев чистенькое платьице, до самого собора дошла — так, бесцельно. Собственно, не совсем бесцельно, если уж быть откровенной до конца. В глубине души таила надежду, вернее, тень надежды — встретить студента Баглая. Случайно, совсем ненароком! Может, будет возвращаться из института… И никаких иллюзий по отношению к нему, — по такому хлопцу, небось, все институтские девчата сохнут, хочешь — самую лучшую выбирай! И по тому конкурсу Ельке не пройти. Ничем она себя не тешила: просто вот так бы встретить — и все. Проходя мимо Баглаева двора, она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, — и даже не глядя в ту сторону, видела, что студент был во дворе, о чем-то спорил со своим другом, с механиком лобастым.
— Не останусь! Не уговаривай! Видеть их не хочу! — Слышала она сердитый Миколин голос, — а потом, уже с майдана, наблюдала, как Баглай с рюкзаком на спине подался огородами к автобусной остановке. В его случайных словах «не останусь!.. видеть не хочу!» уловила что-то обидное, словно бы это ее касалось, словно бы ее не хотел он видеть. Умом понимала, что не о ней речь, ее он даже не заметил, — как раз рюкзак укладывал, но горечь осталась даже от того рюкзака, который как-то презрительно блеснул на нее со студентовой спины, когда хлопец, ни разу не оглянувшись, устремился через огороды на остановку.
У собора в этот день снова появились те, которым за высоту не платят. В том же темпе, — как мерзлое горит, — взялись вторично чинить леса, готовя их, наверное, для другой аистихи, так как старожилка после их первого посещения забрала с собой аистят и, верно, в плавни перекочевала. Реставраторы не упустили случая затронуть Ельку, когда она проходила мимо, стали приглашать к себе в бригаду кухаркой, надоело, мол, всухомятку (как раз потребляли тюльку, разложенную на газете), и говорилось все это вроде бы даже серьезно:
— Бери у своих расчет — и к нам…
— К вам? — Елька через плечо взглянула на них удивленно, с той уверенной, почти аристократической надменностью, которая у нее время от времени неведомо откуда появлялась. — Но ведь вам же за высоту не платят!