В аллее появились еще трое в синих спецовках, остановились у сатирической стенгазеты «Горячая прокатка». Один из них, тяжелоплечий, с крепким загривком, кого-то очень напоминал Баглаю… О, да ведь это Таратута!
Баглай окликнул его:
— Здорово, Семен!
Таратута обернулся на оклик, видимо, сразу узнал Баглая с женой и, что-то буркнув своим компаньонам, оставил их и тяжелым шагом направился к супружеской паре. Лицо его было серое, заросшее, глаза — с острым недобрым прищуром.
— Здоров, здоров, земляк, — обратился он к Баглаю. — Хинди-руси, бхай-бхай… Решил разгуляться на рупии. Ну, угощай тогда. Вы же мне так и не дали валюты заработать.
Иван сам нацедил Таратуте кружку пива, не реагируя на его явную недоброжелательность, придвинул; угощайся, мол, на здоровье… Сейчас у него не было желания возвращаться к той неприятной истории. Некоторое время этот Таратута тоже находился в Бхилаи, был, да не добыл до срока — так получилось… Рука Таратуты без излишних уговоров потянулась к кружке — тяжелая, набрякшая, с серебряным перстнем, врезавшимся в толстый палец.
Вера, не скрывая любопытства, разглядывала перстень.
— На колечко смотришь? — губы Таратуты дрогнули в кривой усмешке, а в погасших глазах промелькнул холодок. — Это и вся память о Бхилаи… Знаешь, Иван, какие после того в Союзе на меня начисления сделали? Собирался «Волгу» купить, — плакала моя «Волга». Зря на права сдавал.
— Ты где теперь?
— Был на заводе металлоконструкций. А сейчас опять на прокатку вернулся… Видишь, вон, с бутылкой в руках прокатили. Еще и подпись какую дали: «Гуляй-Губа». Ладно, пусть повеселятся. Хоть над своим потешатся… Вот такова жизнь. Червонцы лет размениваем на пятаки будней…
С тех пор как они расстались, Таратута заметно сдал, под глазами появились мешки, на одутловатом лице — усталость.
— С женой помирился, Семен?
— С которой? — оживляясь, глаза Таратуты лукаво блеснули из-под бровей.
— Законную имею в виду.
— Расколотили горшок окончательно… Родня пошла войной. Был Таратута нужен, пока рекорды ставил, или рекорды, как мы там, в Бхилаи, говорили. Пока премии носил. Тогда и совнархозовское начальство не стыдилось с Таратутой родниться, в зятья взяло, в Бхилаи послало. — Свою жалобу сейчас он больше адресовал Вере, которая, казалось, слушала его с сочувствием. — А когда вернулся без лавров победителя… Да что там говорить-рассказывать. Потолкла меня жизнь основательно. А теперь и свои работяги собираются из бригады отчислить: они, видишь ли, переросли Таратуту, уже он их позорит…
Похоже, и вправду нелегко живется этому заводчанину. Стриженная ежиком голова Семена искрится потом, немытая, неухоженная. После работы и под душ не ходил, — какой-то аж серый весь. Глядя на Таратуту, брошенного, запущенного, Баглай все больше пронимался сочувствием к товарищу. Порой бывает достаточно одного взгляда, одной какой-то нотки в голосе, и ты уже по-иному относишься к человеку, уже душа твоя заполняется добротой прощения.
— Хочешь, Семен, ко мне в бригаду? Переходи, возьму.
— К мартену? На переплавку? Больно жарко у вас. Если бы сторожем, скажем, на водной станции — там бы мне климат подошел.
— Туда много вас, желающих, — бросила Вера осуждающе. — А кто же металл будет выдавать? Или женщины пусть к мартенам становятся?
Таратута поднял указательный палец, сказал назидательно:
— Люди гибнут за металл, уважаемая женщина. Когда-то гибли за желтый, а у нас — за черный. Где еще так выжимают, как на металлургическом? Сколько ни давай, все мало, все гонят, все штурмовщина. Давай норму, давай две, а жить когда?
— Кому как, — заметил Баглай. — Для меня — это и есть жизнь.
— Ну да, знаем, для тебя жизнь металлурга — это гордость, почет, портреты в газетах, а по мне так лучше уж дрожжами на рынке из-под полы торговать… или лодки заводские стеречь. Выжмут из тебя все, а потом еще и в «Окно сатиры», на всеобщее осмеяние… А что они знают обо мне? — Таратута скривился в гримасе… — Может, я человек в себе? Может, я не по графикам жить хочу?
— Дались тебе эти графики, — подавил улыбку Баглай.
— Для тебя они закон, — я знаю. Ты ради графиков разбиться в лепешку готов… Честь династии и так далее…
— А что? — оскорбилась Вера. — Это ведь Баглаи! Потомственные металлурги! Честью своей дорожат — что же тут непонятного? Слава даром не приходит.
— А за мною никакой славы, посему нечем и дорожить, — опустил немытую голову Таратута. — Разве что гуляй-польская какая-нибудь, драная, гольтепацкая… Где что ни случись — сразу же тебя под подозрение берут. Под виадуком убийство было, слышали, наверное? Настоящих следов не найдут, а Таратутой не забыли поинтересоваться: где в ту ночь находился? А он всю ночь на заводе ишачил.
Двое Семеновых приятелей, которым, видно, надоело ждать его поодаль, приблизились к столику; один из них, почти подросток, минуя взглядом Баглая, обратился к Таратуте:
— Он всех тут угощает?
— Кто это он? — нахмурился Баглай, оскорбленный тоном парня.
— Ну, ты. В Бхилаи ведь тебе жирно платили?
Верунька, наблюдая за Иваном, видела, что он вот-вот взорвется… Побледнел, зубы сжались, еще слово, — и вспыхнет, в драку полезет, как это не раз прежде бывало. Неужели этот сопляк не знает, что перед ним самбист со стальными мускулами, к тому же горяч, заводится с полуоборота… А сопляк продолжал:
— Ставь, не жалей валюты…
«Сейчас будет», — с ужасом ждала Верунька взрыва. Но Иван, овладев собой, сдержался: желваки каменно застыли под кожей. Не отвечая, смотрел на подростка почти с грустью.
— На Родину ведь вернулся, — недобрым тоном добавил другой из этой же компании.
— Да, на Родину, а не к вам, хамлюги! — Иван еще пуще побледнел, и веснушки на щеках проступили заметнее. — Не вы мне Родина. Ясно?
Верунька, схватив мужа под руку, почти силой потащила его из павильона.
— Я думала, ты его ударишь, — сказала, когда опасность драки была уже позади. Только теперь Верунька немного успокоилась.
— Правду сказать, кулак чесался, — признался Иван. — Хотя ударить — это ведь не выход. И прежде поножовщина ничего не решала, а сейчас тем более… После Бхилаи хочется как-то иначе. Думаю иногда: почему у нас хамства так много? С первых же шагов в аэропорту, при оформлении багажа какая-то чирикалка уже всю тебе радость встречи испортила. Хлопцы к ней с шуткой, с улыбкой, а она в ответ с грубостью, ледяным тоном, обхамила всех и главнее — без малейшего повода. И это на службе, где ты просто обязан быть вежливым. А в магазине или в трамвае… Просто удивительно: почему у нас люди так злы, откуда эта неприязнь к другим? Желание нагрубить человеку, оскорбить своего ближнего — это, конечно, отклонение от нормы, но почему оно так распространено? Нервы, что ли? И как избавиться? Нет, тут не однодневные профилактории нужны…
— Профилакториями всему не поможешь, — вздохнув, согласилась Верунька. — Вот Дворцы здоровья начинают открывать, чего, казалось бы, еще… Повезут его туда после смены автобусом, переночует, телом отдохнет… А между тем товарищеским судам и сегодня работы хватает…
Спустились по аллее вниз, вышли к Днепру. Лицо жены снова обрело свое прирожденное достоинство и спокойствие — такое выражение для нее наиболее характерно; возле Веруньки, несущей себя величаво, и сам Иван легко возвращает себе душевное равновесие. Не хотелось думать об этой нелепой стычке с наглецом — перед ними плескалась во всю ширь родная чудесная река. Глядя на водяную гладь, Баглай чувствовал в душе волнение, чего прежде за собой не замечал. Не Ганг, а столь же священна для тебя эта река, так же как тяжеловодный Ганг священен для людей той далекой страны. Река отцов, река родной истории… Вольный, залитый солнцем Днепр, он больше, чем небо, светит людям своим сверкающим простором. Летают по слепящей глади легкие байдарки, острые, как щуки, челны заводских спортсменов; мчатся недавно привезенные сюда каноэ, тарахтят моторки; поблескивая веслами, идут четверки, восьмерки, ритмично покачиваются смуглые тела, плавно опускаются весла на воду и снова взлетают — красные, желтые, оранжевые…