Днепр для этих людей — частица жизни.
Иван с Верунькой тоже связали с рекой свою судьбу, их свадьба когда-то завершилась здесь, на Днепре, впервые он тогда покатал молодую жену под парусом по Славутичу, — свадьбы молодых металлургов часто и теперь завершаются такими прогулками к островам.
— Соскучился по Днепру? — будто угадав мысли мужа, улыбнулась Верунька.
— Даже не верится, что был я от него так далеко… Где та Индия? Странно сперва чувствовал себя, очутившись там… Зачем я, думаю, здесь? Только потому, что отобран, послан? Любопытство гнало? А вернулся оттуда — и вижу, что нет, не простой была наша миссия… Не искатель валютных рублей, не хамлюга дело жизни решает. Действительно ведь несем прогресс во все уголки земли. Если станет планета Земля богаче, благоустроенней, то и наша доля в этом будет. Ради этого и на край света махнешь. Людям помогаем, учим их металл варить, и сами кое-чему учимся — так вот, Верунька, жизнь наша складывается…
Иван стоит у самого берега прямой, суровый, в конце медного чуба искрятся, запутавшись, солнечные лучи.
У главного причала молодые ребята, оседлав понтоны, готовятся к каким-то соревнованиям. Один из них издали очень напоминает Миколу. Ивану подумалось даже, может, брат вернулся? Загорелый, как черт, стройный, выходит из воды, на руках выносит свое каноэ… Положил на берег, помог девушке причалить и ее челн. О чем-то разговаривают, смеются. Ну вылитый Микола! Волной накатилось теплое чувство к брату. Хоть и давно это было, а вспомнилось Ивану, как приходилось на руках носить маленького братишку, нянчить его, по окопам с ним и с матерью прятаться. Рано довелось Ивану ощутить свое старшинство в семье, когда отца не стало. И жернова делал, и ложки из кабеля отливал, — ходил с тетками по селам менять… По глубоким снегам, по завьюженным, оккупационным дорогам… Однажды чуть живого, обмороженного подобрали его заводчане у лесополосы, привели к матери… Если бы не они — так бы и закоченел в снегу с узелком ячменя, что ему удалось выменять. Потом в ФЗУ пошел, чтобы скорее быть в цеху, приносить с завода хлебные карточки семье. Жизнь складывалась так, что с институтом разминулся, зато Микола теперь стал студентом, будет первый в роду инженер. Неуступчивый такой он бывает, колючий, а душа славная, чистая… Только не слишком ли увлекается вещами отвлеченными? Как соберутся у него друзья, только и слышно о смысле бытия, о доброте, о гуманизме… А ты скажи мне, брат, как быть гуманистом с теми, кто своим хамством, грубостью, лживостью отравляет людям жизнь? Как находить с ними общий язык? А находить ведь надо! На наших глазах уменьшается планета, с каждым новым открытием науки она, планета, становится меньше. Во времена Магеллана казалась она человеку необъятной, а сейчас? Так должны же мы все это учитывать! Какое-то иное, высшее сознание требуется современному человеку, — без этого, брат, беда…
— Баглай, давай с нами на Скарбное! — слышится откуда-то слева, где сбились катера.
Там между катерами чадит, грохочет, то взревет, то снова заглохнет мотор, пристроенный на широкой байде начальника доменного цеха. Мотор не заводится, сам хозяин, солидный дядя в майке, яростно дергает веревку, стараясь во что бы то ни стало получить искру. Возле него целая гурьба заводских с удочками, с сумками, терпеливо ждут той искры божьей, чтобы отправиться наконец в плаванье.
— Надо и нам будет собраться как-нибудь, — говорит Верунька почти с завистью. — Детей маме оставим. А то ни разу без тебя на островах не была. Все некогда. Все заботы; думаем, что будем жить вечно, что все успеется… А время летит…
Иван понимает настроение жены. После целого дня в цеху, после клети-кабины крана, где перед глазами только горы лома, шихты, тучи поднятой пыли, — после этого особенно остро ощущаешь потребность вдохнуть простора, начинаешь замечать небо, блеск воды, радует тебя деревцо зеленое… Не это ли гонит многих заводчан в далекие плавни комарам на поживу?
После долгой возни непослушный мотор начальника цеха все же покорился, гулко затарахтел, веревку оставили в покое, и компания отчалила от берега с победоносными возгласами: — За щукой! За карасями! — уплыла, может, и на всю ночь.
Все дальше и дальше их черная широкая байда с мотором на корме. Вырвалась на раздолье, набирает разгон, высоко, задиристо подняв нос из воды…
«За щуками? Да только ли за ними? — думает, глядя им вслед, Баглай. — Может, не столько щук, сколько себя самое ищет там человек, каждый по-своему чувствуя мудрость и красоту бытия… Ищет дружбы с природой, гармонии с этими водами, небом, с этими родными просторами… В Индии впервые заметил, как люди бывают близки к природе, как дорожат малейшей возможностью быть с ней в согласии… Ведь человек до тех пор и человек, пока не утратит способности видеть, кроме уродства, прежде всего красоту жизни во всех ее проявлениях. Тот, кто видит это, становится ближе к каким-то изначальным истинам и ему, может, легче будет ответить на вопросы — молодости: кто я и зачем, откуда и куда?»
Предзакатное солнце алеет за мостом. Большое, раскаленное, оно все увеличивается. Маленькие, точно мышки, машины, проползая по мосту, надвое рассекают светило, без конца проходят через его огромный пылающий диск.
Белый металл солнца над городом.
В верхнем парке, над заводами, чугунная фигура Титана, закопченная, серая от пыли (давно не было дождей).
Ниже, напротив Титана — здание заводоуправления и заводские ворота, тоже закопченные, столетние, с темной медной доской, свидетельствующей о том, что отсюда выходили когда-то первые красногвардейские отряды.
Возле этих ворот ржали махновские кони. Пока ржали да били копытами землю по эту сторону каменной стены, по другую сторону — ковались бронепоезда. Сила века вставала там — оттуда и легенда выходит.
Звал Махно металлургов к себе.
— Открывайте ворота, хлопцы, да идите ко мне, к батьку Махну! Двинем по степям гулять. Разве это жизнь — сажу глотать весь век? У вас дисциплина, а у меня свобода. У вас сажа, а для нас Украина маками цветет!
Открылись ворота, и вышел к Махно представитель черного заводского люда. Руки — как из железа кованы. Идет горновой меж лошадьми, выбирает для себя гривача. Какого за шею придавит, тот так и упадет. Всех перепробовал, и ни один не устоял.
— Видишь, батьку Махно, нет у тебя коня мне под стать…
И с той поры пошли отсюда, с этого завода, гулять по Украине бронепоезда. На одном из них был партизан Железняк. А на другом, может соседнем, — Баглай-горновой, сыны которого и сейчас на Зачеплянке живут.
Утром того дня Елька ворота заводские разглядывала. Те самые, которые Миколу каждое утро пропускали на завод, в цех. Из этих же ворот легла потом ему дорога в институт. Контрактованный студент, он после защиты диплома опять вернется сюда, войдет через заводскую проходную, наденет синюю спецовку инженера, и уже, наверное, на всю жизнь.
Осуществляя давно задуманное, зашла Елька в то утро в заводоуправление, нервно постучала в окошечко, куда, видно, многие стучали и до нее, — локтями вытерто углубление в карнизе. Лоснящийся череп за оконцем увидела, глаза сизые…
— Примите! На самую тяжелую работу! Где в противогазах, где с кайлами на рельсах… Документов у меня нет, но девять классов образования… Возьмите!
Со вниманием выслушаны были ее горячие мольбы. Потом услыхала спокойное:
— У нас, девушка, двадцать пять тысяч работает. И ни одного — просто с улицы, чтобы без трудкнижки, без документов, ясно?
Пристыженная, отпрянула от окна с таким чувством, будто хотела кого-то обмануть. Так тебе и надо. За твой несносный характер, за промахи, за необдуманные шаги… Не верят тебе! Если уж не посмела сказать правду любимому, то и все теперь будут смотреть на тебя как на лгунью! Не открою я перед тобой никакие ворота на свете!
Один из мостов — высокий мост-эстакада, перекинутый вдоль территории завода в сторону Днепра. Взошла на тот мост. Вся огромная территория заводская раскинулась внизу перед нею — с домнами, мартенами, аглофабрикой, с горами сырой руды на днепровском берегу. И все плавает в дыму. Дальше, в нагорной части города, азотно-туковый тоже выпускает ржаво-рыжие лисьи хвосты, отравляет небо. Разве что попытаться туда? Говорят, когда идет дождь, эти рыжие дымы, смешиваясь с дождевой дистиллированной водой, образуют азотную кислоту, и дождь такой насквозь прожигает зеленые листья… Ельку не пугают никакие отравы — больше ее отпугивает окно отдела кадров: то, что услышала дут, услышит и там… Внизу под мостом множество рельсов, маневрируют все время заводские паровозы, кажется, это их зовут «кукушками»? Перевозят руду, платформы с металлом, от этих паровозиков копоти больше всего; выплеснет, повалит черным дымом, полнеба застелет. Таинственный мир труда, который никогда здесь не прекращается, мир уверенности в себе и равнодушия к Ельке. Один паровоз выпустил Дым прямо под мостом, шугануло черным вверх, горьким облаком окутало Ельку, клочок сажи упал на белую кофточку. Жаль стало этой кофточки. К ней ведь Микола прикасался. Больше, наверное, не прикоснется… Слепящий миг счастья, боль потери, чувство ненужности людям, полной неустроенности в жизни — все смешалось в душе. Уйти бы отсюда, но почему-то не уходила. На блестящие рельсы внизу, отупев от горя, смотрела.