Нечуйветер привык вставать до рассвета, когда на этих водах еще стелются седые туманы и всюду по низинам роса, как вода, тогда самое время целебное зелье собирать. В Доме металлургов Нечуйветер не одному болящему помог, знает, где какие травы и коренья можно найти… Тайны природы, они повсюду, мол: умей только их распознавать. Но собирать их нужно непременно до восхода солнца, пока травы еще в росе, тогда они чистые, стерильные, как говорят медики… А вот корешки, — их выкапывай так, чтобы ни росы, ни солнца не видели. Выкопал — и сразу же в мешок да на темный чердак, и ни в коем разе не мыть. Перемоешь — вся сила с корня смоется, природа имеет свои законы, ведь и цыпленок не вылупится из яйца, если яйцо помыли… Глянешь — незавидная вроде бы травка, а в ней сила жизни. И название дано ей царь-дуб или царь-трава.
Ночью тихо-тихо в его, Нечуйветра, владениях. Где-то аж за третьим лесом послышится дробный стук моторки, простучит и затихнет; и только когда понаезжают горожане в субботу, тогда все плавни поют, — жизнь без песни, что же это за жизнь. Чуть касаясь веслом воды, плывешь медленно, и песня за тобой плывет, вот она, то взлетит ввысь, то, разлившись, далеко расстилается среди гулких вод, постепенно тает, гаснет…
Там, где непривычный заблудился бы, Нечуйветер и ночью пройдет, хоть с завязанными глазами. Нет для него здесь неизвестного, каждый изгиб речки, малейшую заводь в любое время суток узнает, каждое поваленное дерево в речке ему как приметный знак, как товарищ.
Какая-нибудь подгулявшая компания, прежде чем разбросать по лесу консервные банки или пустыми бутылками в ствол дерева швырять, все же оглянется, нет ли поблизости деда Нечуйветра, общественного смотрителя всех угодий Скарбного. Придет, накричит, пристыдит. И не столь по праву смотрителя, сколь по праву души, что болит, глядя, как варвар современный уничтожает, паскудит мир этакой красоты… Там, где во время оккупации была вырублена часть дубов, теперь насажен молодой дубняк, а возле дубочков акация в роли ускорителя роста. С «ускорителем» дубки хорошо поднялись, дед Нечуйветер собственноручно написал и поставил возле этих насаждений охранную табличку: «Кто посадит дерево, того и внуки вспомнят…»
Однако не только же браконьеры знают сюда дорогу. Приезжают и такие, как Баглаева компания, славные, дорогие ему люди. Напелись, наговорились вволю — и притихли, костер их пригас, и полуночные росы уже, наверное, упали на их рюкзаки. Поукладывались на ночлег, может, уже и уснули, только двое влюбленных еще виднеются на берегу. Сидят, голова к голове, прильнув друг к другу, над тихими водами Скарбного. Им, влюбленным, — ночь без сна, их звезды не спят.
Сидит в челне, посреди Скарбного, старый Нечуйветер, ждет улова в свои вентеря, а может, дремлет. Нет, не дремлет, мысли, как сны, окутывают старого. Молодым себя видит, парубком буйночубым на бронепоезде в степях. На одном из тех пролетарских бронепоездов, что рабочий класс сам себе выковал на территории завода. Какое солнце ему тогда светило, какой мир расстилался перед ним! Гонялся за теми, у которых Катратый Ягор кучером на тачанке был, — уже потом, позже, домна их помирила… Возводили вместе и третью, и четвертую, сколько металла дали стране… Когда была чистка на всех заводах, подбирались и к Ягору — Изот за него тогда вступился; за что же работягу прав лишать? Определились тогда их отношения на всю жизнь. Ягор, дружище, и теперь его не забывает, на днях проведал; посидели вместе в скарбнянском курене, поговорили о давнишнем (ох и хлюсты же были у Махна!.. А куда девались? Как дымом сошли!..), Прапирного еще вспомнили, в позапрошлом году умер он от той болезни, от которой никакой царь-травы нету, а если бы нашел кто — золотой памятник ему стоило бы при жизни поставить.
Снуют и снуют мысли всякие. Никто в наше сверхстремительное время, в суете будней с их темпами, с их вечным галопом не передумает столько дум, как ночные сторожа. Когда земля засыпает, и утихает буря дневных хлопот, и дипломированные философы уже спят, — сторожа, эти безвестные ночные мыслители, заступают на свои вахты, выходят в океаны своих раздумий, и звезды задают им вечные свои вопросы.
Молодые допытываются: в чем счастье? Какое оно, счастье? Требуют, как стипендии: счастья нам дайте! О, если бы его можно было выловить в эти вентеря да подать вам… Вспомнились Иван Баглай и его друзья, с которыми он, Нечуйветер, только что сидел у костра, — совестливые люди, такие становятся рыцарями жизни и труда. А какие рыцари из вас, молодые нытики да бездельники? Какие из вас мастера? Все, кто бывает на Скарбном, делятся для старого металлурга на мастеров и браконьеров. Тарасовым словом Нечуйветер их делит: «Той мурує, той руйнує…» К последним он причисляет и сына своего Володьку. Как же это вышло так, что труженик неусыпный да взлелеял пустозвона и браконьера? Послушай его, все-то он делает якобы для людей: Скарбное надо осушить, потому что комары там разводятся… Собор нужно снести, — мешает построить рынок для трудящихся… На все у него, разрушителя, готовое объяснение — да еще какое! Или все это неизбежно в жизни? Как на дерево — шашель, на металл — коррозия, на пшеницу — куколь; может, так против каждого мастера должен быть и антимастер свой, то есть браконьер? Неужели всюду, где идет созидатель, должен рядом, как тень, и разрушитель идти? В голове еще ветер, еще на копейку не сделал он полезного для общества, а уже спешит поскорей снести старое, раскорчевать, расчистить место под какой-то неведомый объект. «Жизнь такова, батя, что нужно на пробой идти, живохватом! Только тогда чего-то достигнешь…» И идет. Но все почему-то начинает с того, чтобы корчевать… А бросишь отцово наследие под ноги, так и твоя собственная жизнь бесплодно упадет, заглохнет у твоих же ног… Калека тот, кто неспособен наследием отцов дорожить. Человеку дана память, уходящая в глубь веков, потому он и человек…
Дошел слух до Нечуйветра, будто сын его вскорости пойдет на повышение. Бывает, что такие в самом деле продвигаются… «Не берите его, — губы сами шепчут, словно предостерегают кого-то. — Не берите, хоть он и из моего рода!..» И не замечает старик, как уже обращается он к берегам, к темным глубинам, где рыба дремлет. — «Не то, как возьмете, он вам еще не один собор снесет, не одно такое смердящее море построит, с которым потом и не справитесь…» И все же хотелось бы ему повидать сына. Хотел бы, чтобы дитятком ласковым прильнул к нему или юношей, веселым заводским Володькой вернулся, каким знали его на металлургическом… Пришел бы и внуков привел: «Знакомьтесь с внуками, тату… Теперь вы к нам перейдете жить, заберу вас отсюда…» Может, и придет, может, и заберет когда-нибудь? И снова сами губы шепчут, обращаясь к берегам, к темным урочищам Скарбного: «Дорожите днем, — вот что я вам скажу, молодые! Дорожите мгновением, секундой! Живите, молодые, так, чтобы успели оставить после себя след толковый. Живет не тот, кто чадит… Живет — кто искрит. Знайте, что все мы станем перед судом будущего, а перед тем судом никакой Чингисхан, ни Тамерлан, никакой знаменитый разрушитель не перевесит последнего каменщика… Оставьте же след… Не банку из-под шпрот, брошенную на Скарбном, и не кучу мусора, а такое оставьте, что радовало бы людей — близких и далеких… Дорожите, дорожите мгновением, сыночки! Потому что ГЭСы планируются, все на свете планируется — не планируется только смерть!»
Склонив голову на грудь, он точно спит, но он не спит. В его возрасте люди уже мало спят. Надвигается небытие, вечная разлука, а все же ему, Нечуйветру, порой кажется, что и оттуда он, напрягши последние силы, когда-нибудь опять вернется в эту действительность, к этому Скарбному, к травам, к водам, возвратится, чтобы гонять браконьеров подлых да чтобы поглядеть хоть разок еще, хоть издалека на своего Титана заводского, на собор зачеплянский, на домны и мартены, которые он оставил, — металла выплавил реки-лиманы не меньшие, чем это Скарбное. И если настанет время навсегда попрощаться, сказать всем: оставляю вам и Скарбное и домны в наследство, — то в завещании волю изъявит, чтобы похоронили его не там, где их богадельне место отведено, а на высочайшем степном кургане, пусть с одной стороны дубравы Скарбного зелено шумят, а с берегов Днепра очертания родных труб заводских устремляются, в небо… Чтобы и оттуда их видеть мог… А что будет там? И будет ли? Или тот мир небытия, та бесконечность, к которым он приобщится, это только холод, холод и тьма?