Отправив Миколу с каретой «Скорой помощи», зачеплянцы еще некоторое время не расходились, возбужденно обсуждали происшедшее, лишь далеко за полночь площадь опустела, осталась только стража из добровольцев, друзей Миколы, которые, расположившись у собора в ожидании милиции, наблюдали в угрюмом молчании ночь.
Дымным заревом бурлило небо над домнами.
Поздний месяц над садами краснел щербато. Про все начала напоминал он и про все финалы.
Жилистые зачеплянские акации ждут нового цветения, чья-то любовь ждет серебристых акациевых ночей. Каждое утро вновь будит поселки гудками завод-ветеран, — мощные гудки его словно бы идут из недр глубинных, чём-то будоражат души людей. Снует и снует заводской люд своими извечными дорогами — со смен и на смены, в дневные и ночные. В буднях своих пребывает Зачеплянка, в их вечном течении. Завод, дом, снова завод. И как бы в нерушимости остается эта будничная стойкость ее существования, и есть что-то неистребимо-выносливое в стожильной цепкости ее жизни.
Ждет Зачеплянка своего Баглая. Матерью ждет, заботливо собирающей сыну на пирог ягоды с вишен-петриковочек, что горят на солнце, сплошь облитые темно-красным. Ждет блеском саги, где беззаботно шумит детвора, все эти юные Миколины друзья, которые в приемные дни сами несут ему передачи в заводскую больницу и бесконечно гордятся им, считая, что хотя повязку дружинника Микола и не носил, но нет отважнее его среди всех дружинников заводского района! Порой встречает детвора на больничном дворе смуглую девушку, Ягорову Ельку в белой косынке. Печальная приходит она, садится на скамейке под липой и часами высиживает напротив выходящих окнами во двор палат, ожидая, когда врачи разрешат Баглаю подняться с кровати и он наконец появится в одном из этих окон, выглянет, бледный, обескровленный. В полосатой больничной одежде, похожий на каторжника, выглянет и улыбнется… А пока что — жди. Ежедневно будут видеть невесту Баглая эти бетонированные, раскаленные зноем больничные корпуса, слепящие от солнца окна палат, спозаранок будет приходить она на вахту своей любви и в задумчивой грусти ждать, ждать сколько понадобится, хотя и липа эта душистая уже отцветет, и листья ветер с нее обвеет…
Сухие ветры время от времени окутывают Зачеплянку когда дымами, когда желто-бурой пылью из степей, а в вечера тихие, погожие выходят посидеть на своей исторической скамье Иван и Верунька. Идиллической парой сидят под зачеплянскими звездами. Когда заходит речь между ними о Миколе, Баглай-старший не может найти объяснения этой драме, которую он считает бессмысленной, нелепой, не может сдержать возмущения: даже там, среди племен, где он тогда заблудился, нож никто не поднял, а этого — дома, дикари доморощенные… Сталь денно и нощно выплавляет завод, — разве ж на финские ножи? Пять ран ножевых, одна из них в миллиметре от сердца, жизнь парню врачи еле спасли. Была хирургам работа, могла бы она оказаться тщетной, да молодой организм помог, а еще участие людское…
Иногда допоздна засиживаются у калитки Баглаи. Изменился за два года Иван, другим вернулся, Верунька чувствует это. Особенно когда рассказывает ей о том загадочном, белоснежном Тадж-Махале, который в одном месте украшен черным камнем, и тот камень поет. Не каждый услышит это диво, но если вслушаться хорошенько — и в самом деле чуть слышно поет: так удивительно поставлен тот камень умелыми индийскими мастерами. Поныне их тайна не разгадана: почему же ой поет? И уже оба вслушиваются невольно и в свой собор, который перед ними возвышается на майдане, тает верхами в сумраках неба, не запоет ли он тоже — тихо, отдаленно?
Молчит собор.
Не видно облупленности, ржавчины на куполах — ночь скрадывает травмы времени.
Вокруг бушуют страсти, ломаются копья в беспрерывных баталиях строителей с браконьерами, а он стоит, думает свою извечную думу. О чем она? Многие и многие события жизни проходили тут перед ним, как перед свидетелем и перед судьей. Еще недавно, кажется, скрипели мимо него в воловьей упряжке арбы со снопами, клокотала революция на этом майдане соборном, били в набат колокола, звали на сходки, на пожары, то радостно, то тревожно будили предместье, колотя пудовыми языками свою литую, с примесью серебра медь… С тоской и болью в последний раз смотрели на свой собор полные отчаянья глаза девушек-полонянок, когда их тысячами гнали из этих предместий по Широкой, к невольничьим эшелонам, на немецкую каторгу. Рыдания слышал он, и крики надежды, и железные грохоты войны, и еще более страшную ее тишину… Теперь велосипедисты ночных смен неслышно обтекают его ежедневно и еженощно.
Все он видит и видел все. Ярмарки бурлили вокруг него, смушковыми серебристыми шапками красовались, бурунами жизни вскипали, буйно смеялись пунцовым, со звоном проносясь лихими санями в затейливой резьбе степных мастеров. Все он видел и видит все. И так ли уж бесследно все это могло исчезнуть? Или сохраняет он в себе отголоски жизни неумирающей, мелькание пик запорожских, разноголосье ярмарочного люда, шутки цыганские, распри прасолов, ржание коней продано-оскорбленных, будоражащий смех шинкаров счастливых, ночные шепоты влюбленных… Полон, полон всего! Окутанный сумраком ночи звезд достигает шеломами своих глав крутолобых… А сталь в печах клокочет, заводские ночи не ведают сна, и когда плавку дают, шлак за Днепром выливают, все небо тогда наполняется половодьем зарева столь мощного, что верхушки садов высвечиваются чеканно, — можно различить каждый листочек. В такую пору облитый светом заводов вдруг выступает из темноты ночи собор. И пока багрянится, дышит небо надо всем Приднепровьем, стоит он среди заводского поселка, весь светлый, парусно-полный и чистый, как в те давние времена, когда впервые тут возник, вычаровался из души своих мудрых и сильных мастеров.
1967
Черный яр
Рассказ
Было еще темно, когда его разбудил телефонный звонок. Аппарат всегда стоял у кровати. И вот теперь подал голос, позвал настойчиво. Петро Демьянович взял трубку и, включив лампу торшера, стал слушать, бросая изредка реплики туда, откуда звонили.
Жена Зося Дмитриевна тоже проснулась, ее уже давно перестали удивлять эти ночные звонки. Что поделаешь, такая у него должность. Если бы и небо где-нибудь проломилось, то, наверное, и тогда бы позвали товарища Гайдамаку: принимай меры, латай… Однажды даже в новогоднюю ночь, когда другие с бокалами шампанского в руках слушали звон курантов, Петро Демьянович был поднят прямо из-за стола; где-то прорвало городской водопровод, надо было, все бросив, мчаться спасать положение. Поехал и трое суток отсутствовал, не знала жена что и думать…
Зосе Дмитриевне приятно, что ее Петро Демьянович нарасхват, что его уважают подчиненные, товарищи по службе. Иной раз слышит от них: «Демьянович наш — это же сила… Сегодня он правая рука у мэра, а завтра…» — и палец возводится вверх… В такие минуты у Зоси Дмитриевны сразу улучшалось настроение.
А теперь этот внезапный звонок, — видно, снова возникли какие-то неполадки в том Черном Яру, на коронном сооружении Петра Демьяновича. Появились какие-то опасные воды. А самая мощная помпа, оказывается, занята в другом месте… Это же надо!
Жену охватывает тревога.
— Только без паники, — вразумляет кого-то в трубку хозяин. — Немедленно на объект! Я тоже скоро буду.
На целый день теперь махнет Петр Демьянович. Ведь чем-то же вызван этот звонок спозаранок?
Однако то, что муж, не торопясь, прошел в ванную и принялся бриться, несколько успокоило Зосю Дмитриевну. Ведь не стал бы он наводить лоск, если бы ситуация на объекте сложилась и впрямь угрожающая.
То, что он называет объектом, как раз и есть Черный Яр, тот стоклятый Яр, на который люди Петра Демьяновича в свое время повели наступление земснарядами. Не всех восхищает сооружение, которое Зося Дмитриевна привыкла считать самым монументальным творением мужа, некоторым оно представляется попросту кабинетной выдумкой, непродуманностью, даже показухой, и за нее, мол, будущее спросит.
А каких усилий стоило «пробить» проект, довести до утверждения и реализации! Были противники проекта — Гайдамака их подмял, кое-кто требовал «народной экспертизы», он их высмеял. Маловерам возле Гайдамаки не было места, оставлял рядом с собой лишь тех, кто не колебался. Зося Дмитриевна иной раз этому тоже способствовала, при случае улещивала кого надлежит своими обворожительными улыбками… Одним словом, запруда возведена, массивное тело ее пролегло через Яр, а в верхнюю его часть кирпичные заводы гонят и гонят пульпу, чтобы способом гидронамыва заполнить отсеченный сектор Яра, чтобы твердь появилась на месте прежних мусорных свалок, овражистых балок, с извечной мрачностью чащ, с буреломами, где еще в допотопные времена князья охотились на волков и вепрей.