Только как у нас все с боем дается! Демагоги не перевелись, каждому рта не закроешь. Товарищ отца, мастер из трамвайного депо по фамилии Скакун, на каждом заседании исполкома поднимает «проблему Черного Яра», так он это именует. Правда, люди уже привыкли к этому деповскому Цицерону. Стоит лишь Скакуну поднять руку для слова — сразу оживление в зале. Некоторые заранее втягивают голову в плечи, другие же, напротив, смакуют:
— Ну, этот задаст жару…
И надо признать, что у него иной раз прямо-таки с перцем получается! Выискивает какие-то допотопные выражения, однажды, обращаясь к Гайдамаке, библейское словечко «возмездие» приплел, вызвав веселый шумок в зале. Если бы воля Петра Демьяновича, сразу ставил бы на место таких языкастых. Другие хоть осторожненько, витиевато, с намеками, а этот чешет напрямик, на ранги невзирая. Тот у него «обещаний наелся», другой «слишком добытчив для себя», а та за бумагами да маникюрами «дальше своего носа не видит»… Уже и регламент исчерпан, а он все про Черный Яр толкует — любимого конька оседлал: почему проект не был вынесен на обсуждение самих горожан, да и вообще ненужная это затея, стоило ли огород городить, а поскольку уж случилось, то куда технадзор смотрит, — ему, Скакуну, видите ли, кажется, что сваи, загнанные в тело запруды, не совсем качественны… Типичный перестраховщик, а приходится терпеть, выслушивать, пока он свою пульпу словесную гонит… Одним словом, Гайдамака из тех, кому жизнь не скупится на неприятности. Сто лет живи, пока похвалят, хотя трудишься как робот. Это ведь город! Одних подземных коммуникаций и дренажных систем столько, что в любой момент жди аврала!.. А если уж быть до конца откровенным, то ему даже по душе эти авралы, беспокойства службы, постоянное напряжение нервов своих и людских.
В конце концов, такие стрессы не дают плесенью покрыться. Эпоха требует работать в три силы, жизнь подгоняет, диктует свой темп. Хорошо, что хоть жена это понимает. После той новогодней аварии трое суток дома не ночевал, а когда вернулся, в грязи до ушей, она встретила его восторженным возгласом:
— О мой герой! Осунулся, исхудал, а словно бы даже помолодел…
Вспомнив ее тогдашнюю взволнованность, Петр Демьянович невольно сдержал усмешку, не хотелось, чтобы ее заметил водитель.
Перед светофором пришлось пережидать, пока проползет трамвай. Вагоны трамвая скрежетали по рельсам медленно, и в дверях одного из них Гайдамака увидел своего упорнейшего оппонента, того старого Скакуна, в шапке ушастой, с авоськой в руке. Лицо бабье, глаза слезятся, однако Гайдамаку и на расстоянии узнал. Не удержал и тут язык, докинул под скрежет трамвая:
— К запруде своей, Петро?.. Воду носить решетом?
Задело Петра Демьяновича утреннее его приветствие, особенно это несуразное «воду решетом». Вот публика!
Казалось, и пустяк, однако после того походя брошенного «воду решетом» Петро Демьянович обнаружил вдруг в себе признаки беспокойства, ощутил залегшую в душе тревожность. Надо же тебе такое заявленьице в полный голос: «Воду решетом!..» Бессмысленное, допотопное выражение, нелепость, чепуха, а вот успокоиться не можешь… Собственно, Гайдамака и до этого иногда чувствовал, как порой нарушается некая внутренняя стабильность, как червь сомнения нет-нет и шевельнется где-то там, в глубине подсознания: а не зря ли потрачены усилия? Была ли в этом сооружении крайняя нужда? Никто, даже жена не догадывается, что бывают минуты, когда он, проснувшись ночью, принимается взвешивать все «за» и «против»… Так что же, лучше было бы вообще не трогать Черный Яр? Пусть бы и дальше превращали его в мусорник, в свалку? Когда-то ведь и собора на горе не было, но ведь в каком-то там столетии появился, сразу изменив весь пейзаж. А сейчас разве остановилось течение времени? Разве не ставит перед человеком свои требования прогресс? Рано или поздно бульдозер добрался бы все же и до твоего Черного Яра. Конечно, ты вырос тут, дух околицы еще и сейчас не совсем выветрился из твоей души. Так, может, тем значительнее следует считать победу над самим собой? Что сумел перешагнуть через личное, одолел сентименты, нашел в себе силы обуздать голос собственного овражного детства? Ну а предположим, ты бы на каком-то этапе и заколебался? Так разве это изменило бы ход событий? Сооружение чем дальше, тем меньше зависит от тебя, от твоей воли, с определенного времени существует как бы само по себе. Ведь столько уже задействовано (слово-то какое!) людей и механизмов, столько вколочено средств… Назад возврата нет! И все же почему сомнения не оставляют тебя? Где-то он читал, как фантастические чудища-роботы, взбунтовавшись, выходят из-под контроля человека, — не оказаться бы тебе в такой ситуации. Смотри, как бы собственное твое творение да не выбросило тебя же из седла…
Конечно, нелегко приходится, но кому теперь легко? Жизнь постоянно вяжет свои гордиевы узлы, не успеваешь разрубать. На чистом месте возникает вдруг что-то совсем непредвиденное, вносит свои коррективы, да еще какие!.. Вот и помпы нужны бы помощнее, а их нет, и дренажная система оказалась недостаточно надежной, да еще технадзор стал то и дело цепляться, только успевай объяснения давать… Петро Демьянович вдруг ловит себя на мысли, что хорошо было бы, если б там на этот раз обошлось без него, — впервые мелькнуло желание избежать встречи со своим Асуаном. Но водитель гонит, и светофоры, как нарочно, везде без задержки дают зеленый свет…
Миновав приземистое, круглое, как пантеон, здание трамвайного депо, куда еще мальчонкой бегал встречать отца после смены, Петро Демьянович ощутил знакомое потепление на душе — не посторонний же, и его трудовой стаж начинался ведь отсюда. Велел водителю остановиться у газетного киоска на древней площади, замощенной не на его памяти, — сколько Петро Демьянович себя помнит, мостовая уже была. Отсюда, с этой точки, вид на его сооружение наиболее выигрышный. Правда, над местностью господствовали все те же златоверхие ансамбли на горе, которые легко зависли в небе среди утренних облаков, рядом с ними резанула взгляд так называемая «тумба» — мрачное бетонное сооружение эпохи увлечения кубизмом, а чуть правее от нее каньоном протянулся, сужаясь кверху, и сам Черный Яр, который был теперь у своих истоков словно бы заткнут серым щитом огромной дамбы-запруды. Да ведь каким щитом! Ну и пусть, что отсек он ломоть неба у тех, кто внизу, зато со временем его оценят, потому что скажется он на всем благоустройстве, особенно же когда над высотной запрудой зазеленеет парк, твои будущие сады Семирамиды! Объект уже не спит, даже отсюда, снизу, видны совсем крохотные, муравьиные фигурки людей, снующих по верху дамбы.
Дышалось по-весеннему, по-мартовски легко. К ларьку на коляске подъехал инвалид с лицом в шрамах, он, видимо, не узнал товарища Гайдамаку, а может, и совсем не знал его, может, принял за кого-нибудь из ранних туристов, они всегда появляются тут поодиночке и группами, чтобы отсюда, из нижнего города, любоваться архитектурным ансамблем на горе, ловить на пленку его несравненную красоту.
— Вот это он и есть, Черный Яр, — сказал инвалид, полагая, видимо, что Петру Демьяновичу нужны пояснения. — Когда-то гады фашистские людей там расстреливали…
— Я знаю, — бросил досадливо в ответ Гайдамака.
Кому-кому, а ему не нужно это объяснять: трагедию времен оккупации, связанную с Черным Яром, он знал досконально, хотя сам в пору тех событий был еще мальчонкой.
— Какие ужасы там творились, а теперь…
— Что «теперь»? — вырвалось строго у Гайдамаки.
— Показуха! — выпалил инвалид. — Таких размеров грязеотстойник устроить нам над головой. — Закурив, он еще раз исподлобья глянул в сторону Черного Яра и раздраженным тоном добавил: — Там сейчас миллионы тонн грунта набухают весенними водами, — это кто-нибудь во внимание принимает?
Взяв у киоскера утреннюю газету, Гайдамака сердито бросил водителю.
— На Яружную!
Машина рванулась с места.
Улочка Яружная, хоть и тупиковая, хоть и не ведет никуда, кроме Яра, Гайдамаке милее всех, потому что это и есть она, улочка его детства. Извилистая, еще и поныне не замощенная (никак руки не доходят), она круто тянется в ущелье Яра, между почерневшими от времени домишками, между уютными двориками рабочего предместья, где издавна селились трамвайщики, железнодорожники, рыбаки и иной трудовой люд. Патриархальные эти домики с резными крылечками, с теснотой ветхих сараюшек и кирпичных погребов среди вишневых деревьев, с потемневшими голубятнями — все это будто бы только и ждало в смирении, что вот придут, оценят, снесут, переселив хозяев в иные места, в те зареченские, выросшие на намывных песках микрорайоны.