В обед объявился Наполеон. Отведя его в сторону, я показал сотку. Наполеон долго вертел ее в руках, чуть ли не нюхал. Затем решительно протянул обратно:
— Не возьму. Слишком подозрительная.
— За двести шестьдесят тысяч, — решился я на последний шаг, чувствуя, что эаторчал капитально. — Как взял.
— Не хочу связываться. Вроде нормальная, но твердой уверенности нет. Попробуй скинуть иностранцам. Они разбираются в баксах как мы в своих «деревянных», хотя я до сих пор не могу отличить настоящего полтинника от сработанного в Чечне.
— Я тоже, — уныло согласился я.
Прошло несколько дней. Как–то вечером, уже поздно, когда на площади перед рынком загорелись уличные фонари, а я собрался провести ночь с Людмилой, подошел полный мужчина в хорошем костюме, в фетровой шляпе.
— Доллары есть? — спросил он у меня. Многие ребята давно разъехались.
Отрицательно качнув головой, я полез в карман за сигаретами. И вдруг вспомнил, что заныкал купленную на днях у парня затертую сотку баксов за фольгу в коробке с «LМ». Поспешно выдернув ее, предложил собравшемуся уходить клиенту:
— Такая подойдет? Не хочу накалывать, ребятам она показалась подозрительной.
— Давай взглянем, — мужчина придвинулся ближе к свету. — Мне все равно ехать в Чехию, а там принимают и похуже.
Он долго вертел бумажку перед глазами. Затем обратился ко мне:
— Машинки для проверки, случайно, не найдется?
— Откуда? Если бы была, не сомневался бы.
— Понятно. Вроде нормальная. Через мои руки прошло сотни тысяч долларов. Зачуханная, правда.
— Цена соответствующая — двести шестьдесят тысяч рублей.
— Пойдет, — мужчина сунул сотку в карман пиджака, вытащил кожаное портмоне. — Через границу, надеюсь, проскочим, а в Чехии лавочники к состоянию не очень–то присматриваются. Лишь бы не поддельная, хотя фальшивые обычно бывают новыми.
— Именно этот аргумент самый главный. Удачи.
Сложив деньги в сумку, я направился к остановке трамвая. По пути на вечернем базарчике купил пару крупных сулок — рыбка вкусная без костей. Для Данилки взял яблок, банку поздней, потому дорогой, малины. Затем вскочил в шестнадцатый номер трамвая и покатил по горбатому Буденновскому проспекту. Людмила затеяла стирку, в кои–то веки. Антон с бабкой в своей комнате уткнулись в телевизор. Данила в кроватке игрался с пальцами на ногах. Пересчитав деньги, я отложил несколько десятков тысяч рублей на текущие семейные расходы, остальные спрятал обратно. Вынул золотой крохотный кулончик. Давно обещал.
— Есть будем? — вошла в комнату распаренная Людмила.
— Нет, святым духом сыт, — уставился я на нее. — Конечно хочу.
— Сегодня мать голубцы приготовила.
— Понятно. У самой руки в одном месте.
— Я предупреждала, что ничего не умею.
— Так учись, не все же время на материнской шее сидеть. Слава Богу, постирать надумала.
— Да, стираю сама, а кормит пока она.
Я подумал, что если нагрянет какое несчастье, то Людмила просто растеряется. Двое детей, ничего не умеет. За квартиру из своей пенсии и из того, что удается заработать от перепродажи на улицах жвачек с игрушками, платит мать, продукты приносит тоже она. А старухе за семьдесят лет. Пособия на ребятишек не хватит и на хлеб. Квартира, эта коммунальная дыра, записана на мать. Запросто могут вломиться тупорылые руководители обувной фабрики и выселить, как перед этим отказали в получении по очереди двухкомнатной квартиры в новом девятиэтажном доме в районе РИИЖТа, затребовав за нее восемь миллионов рублей. Восемь миллионов! Откуда такие деньги у нищих вечных пролетариев, проработавших на этой самой фабрике по сорок лет за семьдесят рублей в месяц. Тихий ужас.
— С работы по акциям никаких выплат? — спросил я. — Кажется, у тебя их около десятка.
— Несколько тысяч рублей. Антону на завтраки в школу не хватило. Продают фабрику, с итальянцами, что–ли, договорились. Три цеха всего задействованы, остальных обувщиков потихоньку увольняют.
— Может, итальяшки наведут порядок, дивиденды по акциям прибавят.
— Жди. Слух прошел, что они молодых будут набирать.
Досадливо качнув головой, я подвинул кулончик к Людмиле. Заметил любопытство в ее глазах. Просто любопытство, больше ничего.