— Коробку железную на базу откопал, — придвигая лицо ко мне, доверительно сообщил мужик. — Ямку для столба рыл, чтобы корову привязать. Летом еще. А там коробка.
— Ого! Ну, ты даешь, — принял я свойский вид, естественный в таких случаях прием, могущий дать положительные результаты. Только бы не спугнуть неосторожным «ученым» словом, либо резким движением. Передо мной — живое доисторическое ископаемое. Спроси сейчас, мол, полную золота! И он замкнется, уйдет. — Пустую?
— Какую пустую. Полная, — бегая глазами по мне, зачастил пастух. Он сразу перестал видеть окружающий мир, доверился только мне. — Кресты, эти… беленькие медальки, деньги бумажные, колечки, ножик. Ножик я себе оставил, порося заколол. Удобный, ручка тяжелая, с орлами.
— А кресты?
— Кресты со мной, все четыре. Один желтый, у другого кружок посередине желтый с мужиком на коне. А два белых. Медальки с колечком тоже прихватил.
— Брешешь.
— Вот те крест, — пастух, озираясь, перекрестился. — Чего мне брехать. В кармане в тряпочку завернуты.
— Покажи.
— Прямо тут?
— Давай в магазин зайдем, а то увидит кто.
— Давай. От греха подальше. В уголок где, — он засеменил за мной в раскрытые двери продовольственного магазина, продолжая сыпать словами. — Дед мой еще до войны купил дом, пятистенок, на высоком фундаменте. Не саманный, из дубовья, тесом обшитый. Тыщу лет простоит. Сказывают, богатый казак жил, раскулаченный. Сами–то мы с севера, вологодские. В голодные года перебрались на Дон. Я ничего не помню, маленький был. После войны вовсе на отшибе остались. Хутор разъехался кто в город, кто на Маныч. Ни электричества, ни радива. Школа за десять верст, какая учеба. Подрос, в пастухи подался. Да…
Мы вошли в магазин. Краем уха я слушал ясную с первого взгляда биографию мужика, на ходу придумывая программу последующих действий. Именно такие ограниченные люди оказываются самыми несговорчивыми. Не видя дальше собственного носа, они полагаются больше на развитую, как у зверей, интуицию. Она редко подводит, хотя не приносит дохода. Я знаю многие семьи, которые владеют дореволюционными изданиями Достоевского, Толстого, Александра Дюма. Даже прижизненными фолиантами Пушкина, Лермонтова. Так и хранят десятилетиями абсолютно не нужные им сокровища. Как собаки на сене…
Народу в магазине, как всегда, было мало. Я провел мужика в угол, к зарешеченному окну, под подоконником которого стоял хромоногий стол. Мужик торопливо вынул из–за пазухи чистую холстину, раскатал на столешнице и уставился на меня. Четыре скрепленных одной колодкой георгиевских креста, казалось, только что отчеканили на царском монетном дворе. Сохранность каждого ордена стопроцентная. Ни спилов, ни вмятин, ни даже царапин. Сидя верхом на вздыбившемся коне, Георгий Победоносец вонзал копье в тело трехголового Змия. Знак " N» перед цифрами тоже отсутствовал. Это могло означать только одно, что полного «Георгия» воин получил до русско–японской кампании. Маленькие номера на конусообразных поперечных крестовинах подтверждали это. Я приподнял край холстины, с благоговением потрогал издавшее мелодичный звон сокровище. Орден первой степени был золотым, у второй степени золотом отливала лишь середина. И вдруг понял, что совершил ошибку. Выражение лица следившего за мной мужика изменилось не в мою пользу. На нем отразилась алчность. Я поспешно опустил холстину на столешницу, одновременно натягивая маску безразличия. Поковырял пальцами серебреные медали «За храбрость», «За усердие». Затем взял золотой ободок. Но он оказался не простым кольцом, а мужским именным, тонкой работы, перстнем с вензелями, с необычайной чистоты бриллиантами по ноль–два, ноль–три карата в тех местах, где переплетались золотые толстенькие проволочки. Перстень вспыхнул, засверкал всеми цветами радуги на проникающем в окно скудном зимнем солнечном свете. Под этим сиянием я с трудом разобрал наложение друг на друга буквы «Е» и «В», почти, как Екатерина Великая, а может, какой–нибудь Евлампий Воронцов. Изделие оказалось большеватым даже для моих не столь тонких пальцев.
— Во, видал чудеса! — мужик жадно облизал губы. — Дома еще такие припрятаны, на полпальца. Но там не эти… как их…. Тут зерниночки, а там по одной крупной. Я на заходе солнца, когда лучик угасает, поднесу к окну, горница прямо светом наливается. Бывает, когда в утреннем тумане коров пасешь, и вдруг над рекой свет горбом. Вспыхнет, задрожит. А потом и солнышко покажется. Роса опять же на траве, на цветках, вот как на кольце, зернышками рассыпана.