— Если бы я имел столько баб, у меня бы тоже яйца поседели, — схохмил Аркаша.
— У тебя они давно седые от визуального онанизма, — огрызнулся я. — Ни одной девочки не пропустил.
— Я смотрю на них, потому что приятно, а ты их чпокаешь…
— Когда чпокаешь, тогда еще приятнее. И мне, и девочкам.
— Ничего, когда–нибудь у него отвалится, — обращаясь к Аркаше, с надеждой в голосе пообещал Скрипка. — Сейчас они на него заглядываются, потому что нос здоровый. И писатель. А лапнет какая между ног…
— … а там елда как у Луки Мудищева, — докончил за него фразу я. — Полная гармония. Натянешь какую, хлопнешь по ушам как пропеллер. Только юбку ветер шевелит.
— Ты понял! — Скрипка с завистью перевел взгляд на ширинку на моих штанах. — Он же рассказывал, что Людка легко родила. Разворотил, паразит, гнездо.
— Да, моя несколько дней кряхтела, — недовольно покосился в мою сторону Аркаша. И обернулся к Скрипке. — Твоя тоже?
— Не помню, — буркнул тот. — Как все.
— Вот вы–то как раз издевались, — не преминул я воспользоваться замешательством обоих. — Вместо того чтобы помочь, посылали бедных женщин на мучения. А теперь грязью меня обливаете.
— Никто тебя не обливает, — повысил голос Скрипка. — Тебе, дураку, втолковывают, не пей. И при деньгах был бы, и Людка не сторонилась бы.
— Она не сторонится. Она просто… чудная.
— Я смотрю, они у тебя все чудные, — усмехнулся Аркаша. — Один ты у нас писатель.
— Себя я как раз не оправдываю, — вздохнул я.
На другой день после этого разговора я пришел на базар раньше обычного, где–то в шесть утра. Ночь прошла маетно, поспать удалось часа три, не больше. Мысли, мысли… О несложившейся семье, о детях, об одиночестве, несмотря на обилие родственных уз. В голове как в трехлитровом баллоне болтался нерассосавшийся осадок от неприятных напряженных размышлений. Но свежий утренний ветерок настойчиво принялся за доброе дело. К появлению первого клиента я уже был почти в норме. Это был молодой мужчина. Он сунул мне в руку золотое поношенное кольцо, с видом усталого человека равнодушно скользнул взглядом по сторонам. Видимо, ночь у него тоже выдалась нелегкая.
— Здесь грамма четыре, — подбросив обручалку на пальцах, на глазок определил я. Из ваучеристов никого еще не было, и взвесить на электронных японских портативных весах не представлялось возможным. Своих я не имел. — А может и меньше, хотя вид, вроде, внушительный. Ты сам не помнишь, сколько оно весило?
— Нет, — мужчина передернул плечами. — Покупали давно.
— Хорошо, я заплачу тебе как за четыре грамма. Идет?
— Давай. На работу опаздываю.
Получив деньги, мужчина заторопился на трамвайную остановку, на ходу одергивая заправленную в наглаженные брюки простенькую рубашку. На ногах были старые ботинки со сбитыми каблуками, в руках потертая хозяйственная сумка. Надолго ли хватит тех тысяч, которые получил за обручалку. Вряд ли. А семья, видимо, приличная. Эх, братцы работяги, передовой класс страны, ее авангард. Для вас наступили тяжелые времена. Я сам тянул когда–то от зарплаты до зарплаты, но не припомню, чтобы доходило до продажи свадебных колец. Вздохнув, я надел чужие юношеские призрачные мечты на безымянный палец на левой руке, поправил табличку на груди. Подумал, что и ранним утром можно что–то урвать, хотя, конечно, навар будет маленьким. Обручалки, в отличие от перстеньков сережек и цепей, мы сдавали перекупщикам как лом. А цена на него соответствующая. От силы червонец навара.
Солнечные лучи разбрызгались на куполах — луковицах белокаменного собора, дополнительно высветив пока еще полупустую площадь перед главным входом в базар трепетным сиянием. Ни шпаны, ни ментов, ни нарядов омоновцев. Ни переодетых сотрудников из уголовки. Но и клиентов кот наплакал. Где–то с час после покупки кольца мне пришлось одиноко болтаться от угла до угла по нашему участку. Затем людей резко прибавилось. Я снова вытащил толстую пачку, спрятанных было в сумку украинских купонов, купленных еще вчера. Прошел знакомый ваучерист с центрального прохода рынка, вяло пожал руку:
— Слышал, Семена Михайловича снова отоварили. Прямо у него на квартире.
— Кто? — оторопел я.
— Шакалы, кто ж еще. Хорошо хоть синяками отделался. Могли и курок спустить, — цыкнул слюной сквозь зубы ваучерист. — С пушкой вошли.
Семена Михайловича я знал давно. Это был невысокий, за пятьдесят лет, загорелый добродушный армянин из потомственной ростовской или чалтырской диаспоры, спасенной от полного истребления турками еще Екатериной Второй. В общем, полностью обрусевший, с едва заметным акцентом. Он частенько скупал у нас ваучеры и летал с ними в Москву на Российскую товарно–сырьевую биржу. Оттуда привозил дешевые доллары. Цены у него почти всегда были приемлемыми. Месяц назад его вычислили прямо в центре города, недалеко от фирменного рыбного магазина «Океан». Избили, отобрали сумку с деньгами, долларами, ваучерами. Но он сумел подняться. Где–то через полмесяца снова вышел на базар, растерянный, пугливый. И вот опять его отоварили.