И это искусство предстало перед ним во всей своей обнаженной, сражающей наповал красоте. Ее поза была до невозможного эротичной: глубокий наклон вперед обнажил ее гладкую, загорелую спину, узкую, изящную талию и те самые тугие, совершенные ягодицы, теперь полностью открытые взгляду, залитые золотым светом заката. Черная шелковая ниточка стрингов была настолько узкой, что казалась просто нарисованной на коде, лишь подчеркивая, а не скрывая, сокровенную, темную щель между ее сведенных, напряженных бедер. Загорелая, бархатистая кожа налилась румянцем — то ли от стыда, то ли от прилива крови, то ли от того и другого вместе. Это была картина такой откровенной, такой беззащитной и оттого невероятно возбуждающей наготы, что у Алексея на секунду потемнело в глазах. Это было его. Только его.
И именно в этот растянувшийся, словно в замедленной съемке, миг, мимо них, замедляя шаг, проходили двое. Парни. Лет восемнадцати, не больше. Два тела, пахнущих солнцем, потом юности и наглой, животной самоуверенностью. Их взгляды, словно щупальца, мгновенно прилипли, приковались к обнаженным ягодицам его жены. Один из них, тот, что был повыше, ахнул — негромко, по-детски, сдавленно.
«Вот это форма...» — прошептал он, и его голос сорвался на низкий, похотливый хрип. Он не мог оторвать глаз.
«Кажется, я только что ослеп от счастья», — фыркнул второй, его глаза бегали по каждому сантиметру обнаженной кожи, жадно, как бы фотографируя и сохраняя в памяти.
Первым, яростным, ревнивым порывом Алексея было броситься вперед, заслонить ее собой, резко опустить эту предательскую ткань и рявкнуть что-то грубое, уничижительное на этих наглых щенков. Его рука даже инстинктивно дернулась. Но что-то остановило его на полпути. Что-то горячее и темное, что клубком подкатилось к горлу. Он посмотрел в их глаза. И не увидел там насмешки или простого хулиганства. Он увидел голод. Чистое, животное, не скрываемое восхищение тем, что принадлежало ему. Он видел, как вздрагивают их молодые скулы, как замирают их тела, завороженные этим интимным, подаренным им по воле случая зрелищем. Он видел, как кадык одного из них нервно заиграл, а пальцы другого непроизвольно сжались в кулаки от сдерживаемого возбуждения.
И этот немой, но такой красноречивый восторг чужих, молодых, полных сил самцов, их неприкрытая похоть, обратились в странный, пьянящий, запретный ток, который ударил ему прямиком в пах. Его собственный член, тяжелый, налитый кровью и невероятно твердый, отозвался на эту сцену пульсирующим, почти болезненным толчком, упираясь в ткань легких летних брюк, вырисовывая на них недвусмысленную, мощную выпуклость. Его рука, должна была опустить подол, повисла в воздухе, а затем медленно опустилась вдоль тела. Он дал им время. Несколько долгих, растянувшихся, сладострастных секунд, чтобы они могли насладиться зрелищем. Он позволил им пожирать глазами ее тело, и от этого сознания его собственное тело ответило горячей, стыдной, но такой сильной волной возбуждения. Он почувствовал себя и развратным режиссером, подставившим свою актрису под взгляды толпы, и ревнивым, всемогущим божеством, снисходительно позволяющим смертным лишь на миг лицезреть свое самое совершенное творение.
Алина в это время, ничего не подозревая, наконец застегнула капризный ремешок и начала медленно выпрямляться. Только тогда, с выпрямлением спины, она почувствовала непривычную прохладу вечернего воздуха на обнаженной коже и резко, с испуганным вздохом, опустила подол, смущенно обернувшись. Ее щеки, шея, зона декольте залились ярким, пунцовым, по-девичьи стыдливым румянцем. Парни, пойманные на месте «преступления», резко, почти побежав, увеличили шаг, делая вид, что просто смотрят на деревья. Когда они поравнялись с Алексеем, тот уловил обрывки их сдавленного, взволнованного шепота, резкого и пошлого, но оттого еще более заводившего:
— ...вот это жопа, я б ее по полной программе, знаешь, сзади, чтобы...
— Молчи, размечтался, а у мужа-то вся жизнь такая... представляешь? Трогать можно каждый день...
Вместо праведного гнева, который должен был бы испепелить его изнутри, Алексей почувствовал, как по его телу разливается странная, властная, первобытная гордость. Да. Это его жена. Его женщина. И они, эти пацаны, могут только смотреть, слюнявить губы и мечтать в своих одиноких кроватях. А он... он поведет ее домой, и будет делать с ней все, о чем они так громко шептались.