— Алексей... — ее голос прозвучал сдавленно, когда они остались одни на аллее. Она подошла ближе, ее глаза, широко раскрытые, сверкали смесью стыда, неловкости и какого-то нового, непонятного ему любопытства. — Ты... ты почему не поправил платье? Или хотя бы не сказал мне? Ты же все видел!
Он помялся, опустив взгляд, чувствуя себя школьником, пойманным на списывании. Ему было стыдно, но под этим стыдом клокотало что-то жаркое и властное.
— Я... я видел, как они смотрят на тебя, — наконец выдохнул он, заставляя себя встретиться с ее взглядом. — Видел их глаза. Они... они просто пожирали тебя глазами. Слышал, что они шепчут. И... прости меня, Аля, но мне это... мне это странным образом понравилось. Это меня... возбудило. Дико.
— Понравилось? — ее брови удивленно взлетели вверх, но в глубине ее синих глаз, помимо смущения, уже явно зажегся и разгорался какой-то новый, игривый, опасный огонек. Она прижалась к нему всем телом, и он почувствовал сквозь тонкую ткань платья тепло ее обнаженной кожи, упругость груди, прижатой к его руке. — Тебя... завело то, что эти мальчишки видели мою... голую задницу? Видели все... что у меня там? — ее голос упал до шепота, горячего и влажного.
— Да, — прохрипел он, его рука непроизвольно обвила ее талию, прижимая ее еще ближе, так что он почувствовал тот самый желанный изгиб. — Черт возьми, да.
— Хм, — она задумчиво, растягивая удовольствие, протянула этот звук, ее губы оказались в сантиметре от его, он чувствовал ее сладкое, фруктовое дыхание. — Ты же понимаешь, какие именно мысли были у них в голове? — продолжала она, и ее палец медленно прошелся по его грудине вниз, к животу. — Что они хотели бы со мной сделать? Как один из них сказал... «сзади»? Они, наверное, представляли, как заходят в меня сзади, как я стону под ними...
Ее рука, скользнувшая ниже, легонько, почти невесомо, ладонью накрыла его мощную, неистовую эрекцию, вздымавшую ткань брюк угрожающим бугром. Он резко, судорожно выдохнул, и все тело его напряглось.
— Ох, — тихо, с притворным удивлением прошептала она, и в ее голосе зазвучала та самая властная, хищная, забытая нотка, от которой у него перехватывало дыхание. Ее пальцы сжали его через ткань, не больно, но властно, заставляя его вздрогнуть всем телом и невольно выгнуть таз вперед. — Тебе правда так заводит, Алексей? — ее губы коснулись его мочки уха, а кончик языка обжег кожу. — Мысль о том, что другие мужчины, молодые, наглые, с полными сил телами, хотят меня трахнуть? Что они видели то, что видел только ты? Что они, наверное, сегодня, в своих комнатах, будут дрочить, представляя, как входят в меня, как я кричу от их... размера?
— Да! Да, черт возьми, да! — вырвалось у него, голос был хриплым, чужим, полным неподдельной, животной страсти. Он был на грани, готов был взять ее тут же, на земле, под смущенно шелестящими листьями. — Прости...
— Тш-ш-ш, тише, — перебила она его, и ее губы расплылись в загадочной, многообещающей, по-кошачьи самодовольной улыбке. Она провела кончиком языка по его нижней губе, заставляя его содрогнуться. — Нечего прощать тут. Я все вижу. Это же так по-мужски, мой ревнивец. Пометить свою территорию, дав другим только посмотреть, но не потрогать. Никогда. — Она впилась в него взглядом, темным и глубоким, как омут. — Только ты знаешь, какая я на вкус... правда? Только ты знаешь, какие звуки я издаю, когда кончаю. Они могут только мечтать.
Она взяла его под руку, уже не просто супруга, а собственница, уверенная в своей власти, и они медленно пошли дальше по погружающейся в вечерние сумерки аллее. Но теперь она шла не просто задумчивой. В ее походке появилась новая, кошачья, вызывающая грация, покачивание бедрами стало чуть более выраженным, осознанным. Она шла, зная, что зажгла в муже огонь, которого не было много лет. А он, Алексей, чувствовал, как по его венам разливается незнакомый, дикий, первобытный адреналин, смешанный с всепоглощающим вожделением. Их прогулка только начиналась, и он с трепетом, с лихорадочным нетерпением гадал, чем закончится этот вечер. Одно он знал точно — скуке, рутине и уютной обыденности в их постели пришел конец. И на смену им шло нечто новое, опасное, пьянящее и невероятно желанное.
Невозможный экспонат
«Решение принято. Без обсуждений».
Ее голос, низкий и вязкий, как теплый мед, заполнил стерильное пространство кабинета, не оставляя места для возражений. Мария Лазаревна откинулась в кресле из темного полированного дерева, и луч света от торшера выхватил из полумрака ее руку с длинными, ухоженными пальцами, лежавшую на столешнице. Пальцы медленно барабанили по гладкой поверхности, отбивая беззвучный ритм — единственный признак нетерпения.