Перед ней, затая дыхание, стоял молодой сотрудник, Артем. Его новый пиджак слегка топорщился на плечах, выдавая недавнюю покупку и неумение с ним обращаться.
— Но, Мария Лазаревна, бюджет... — начал он, и его голос дрогнул.
— Бюджет, Артем, — она перебила его, не повышая тона, — это то, что я говорю. Понятно?
Ее взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по его лицу, опустился ниже, к воротнику рубашки, где пульсировала жилка на шее, задержался на его руках, сжимавших папку с бумагами. Беспокойные, живые руки с коротко остриженными ногтями. Она представила, как эти пальцы сжимают не папку, а что-то иное… Как они дрожат от волнения, пытаясь расстегнуть сложную застежку на ее блузке. Мысль промелькнула, как тень, не изменив ни одного мускула на ее лице.
— Понятно, — выдохнул он, покраснев.
— Прекрасно. Можете быть свободны.
Он кивнул и, почти задевая косяк, вышел из кабинета. Дверь закрылась с тихим щелчком. Мария провела ладонью по холодной поверхности стола, ощущая идеальную гладкость лакированного дерева. Ее мир был выстроен, отполирован и безупречен, как этот стол. Каждый предмет в кабинете — от бронзовой скульптуры на столе до эскизов в тонких рамах на стенах — был тщательно подобран и служил продолжением ее воли.
В кармане ее строгого жакета тихо завибрировал телефон. Она не спеша достала его. На экране — неизвестный номер. Сообщение было кратким: «Жду. Лофт на Берсеневской. 21:00. В.»
Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Не «Виктор», не «Я». Просто «В.» Таинственность. Она это ценила. Она положила телефон обратно в карман, и ее пальцы на мгновение коснулись ткани у груди, почувствовав под плотной шерстью жакета упругость собственного тела, скрытую от всех этих Артемов, этих деловых партнеров. Другой мир, теплый и живой, существовал прямо под этой безупречной оболочкой.
Она подошла к панорамному окну. Город внизу был похож на гигантскую, сверкающую инсталляцию. Ее отражение в стекле — женщина с идеальной прической, в безупречном костюме, с лицом, не выражающим ничего, кроме холодной компетентности. Но где-то там, в этом городе, ее ждал человек, который, возможно, посмеет увидеть не Лазаревну, владелицу галереи, а просто Марию. Женщину.
И мысль об этом была одновременно пугающей и пьяняще жел
***
Шелковый шнурок халата с шипением скользнул по коже, когда Мария развязала его. Тяжелая ткань упала на пол бархатным вздохом, обнажив тело. Не молодое уже тело, но все еще прекрасное в своей завершенности, как мраморная статуя, хранящая тепло. Она подошла к трельяжу, ее отражение дрожало в старинных зеркалах, сросшихся под темным деревом.
«Антон», — подумала она, проводя ладонью по бедру, вспоминая молодого художника. Его восторженные, липкие от краски пальцы, его наивный трепет. Он боготворил каждую линию ее тела, как будто это была не плоть, а шедевр. Она позволила ему писать ее, часами лежа в позах, которые сама же и придумывала. Ей нравилось быть его неосуществимой мечтой, учить его не только смешивать краски, но и проводить кистью по внутренней стороне бедра. Жанр «невинности и открытия». Слишком сладкий. Слишком быстрый.
Ее пальцы нашли шрам ниже пупка — след от аппендицита, маленькую деталь, которую тщательно ретушировали на ее официальных фото. «Сергей». Мастер по монтажу. Грубые руки, пахнущие металлом и потом. Он не смотрел на нее как на богиню. Его взгляд был простым и голодным. Он брал ее в подсобке галереи, среди упаковочной стружки и деревянных ящиков, прижимая к холодной стене. Примитивно, почти по-звериному. Но в этой животной простоте был свой катарсис. Жанр «грубой силы». Освежающе, но утомительно.
Она повернулась, глядя на свою спину в зеркале. «Фредерик». Галерист из Милана. Утонченный, с манерами патриция и глазами инквизитора. Он привез с собой чемодан извращенных игрушек и шептал на ухо по-итальянски слова, от которых кровь стыла и кипела одновременно. Он коллекционировал не тела, а реакции. И она, холодная Мария Лазаревна, стала для него сложным пазлом. Жанр «изысканного разложения». Интеллектуально, изощренно, но… пусто.
Она открыла шкатулку на туалетном столике. Внутри лежали не украшения, а безделушки: мольбертик, свинцовая гирька, шелковая маска для сна. Ее «каталог». Каждый предмет — метка, напоминание о роли, которую она сыграла. Она была режиссером в этом театре, строго отмеряя длительность актов, завершая спектакль, когда чувство новизны угасало, и «экспонат» переставал быть уникальным.
Ее пальцы потянулись к простому черному шелковому комплекту, лежавшему отдельно. Не для соблазнения. Для ритуала. Дорогой шелк сложного кроя, который должен был обнять ее тело, подчеркивая не доступность, а неприступность. Сегодня вечером был новый «экспонат». Виктор. Не красавец, не атлет. Солидный. Уставший. В его глазах она прочла не голод, а понимание. Как будто он с первого взгляда увидел не ее, а всю эту бутафорию — и шкатулку, и каталог, и саму эту игру.