Она надела белье. Шелк холодно прильнул к коже, обещая тепло. Впервые за долгое время ее пальцы чуть дрогнули, застегивая застежку. Не страх. Нет. Предвкушение. Предвкушение того, что в безупречно расставленной коллекции может появиться артефакт, который не впишется ни в один жанр. Который, возможно, захочет коллекционировать ее саму.
***
Запах старого кирпича, воска для пола и едва уловимый аромат дорогого мужского парфюма — вот чем пах ее частный мир. Лофт на Берсеневской не был домом. Он был сценой. Мария провела рукой по грубой, прохладной поверхности кирпичной стены, выравнивая дыхание. Ее каблуки глухо стучали по отполированному до матового блеска полу, отражавшему блики от панорамного окна.
— Вы опаздываете на семь минут, — сказала она, не поворачиваясь от вида ночного города.
— Трафик, — его голос прозвучал с порога, низкий и спокойный. — И не «вы». Здесь нет никого, кому мы могли бы испортить репутацию, Мария.
Она медленно обернулась. Виктор снимал пальто, его движения были лишены суеты. Он перекинул его через спинку кресла из потертой кожи и прошел вглубь помещения, его взгляд скользнул по ее темно-синему шелковому платью, которое облегало тело, словно вторая кожа.
— «В.» От Виктор? — она сделала глоток виски, чувствуя, как обжигающая влага растекается по жилам.
— От «Вполне достаточно», — он подошел к массивному дубовому столу, служившему баром, и налил себе виски, не спрашивая. — Для начала.
Он приблизился, и теперь она чувствовала исходящее от него тепло.
— Прямолинейность — это мило, — сказала она, держа бокал обеими руками, чтобы скрыть легкую дрожь в пальцах. — Но искусство требует нюансов.
— А мы здесь занимаемся искусством? — он сделал глоток, его глаза не отрывались от нее. — Я думал, речь о чем-то более... приземленном. О твоей знаменитой коллекции. Молодой художник, грубый монтажник, утонченный итальянец...
Она похолодела внутри, но лицо не дрогнуло. Как он узнал?
— Ты выставляешь декорации, Мария. А где сама актриса? Та, что без грима?
Его рука поднялась, и пальцы почти коснулись ее щеки. Она замерла, ожидая прикосновения, но оно не последовало. Этот несостоявшийся жест был сильнее любого касания.
— Боишься? — прошептала она, и голос ее прозвучал хрипло.
— Интересуюсь, — поправил он. — Есть разница.
Он медленно обошел ее, и ее кожа загоралась под его взглядом. Она чувствовала себя экспонатом на просмотре, и это ее одновременно унижало и возбуждало.
— Хватит прятаться, — сказал он на ухо, и его горячее дыхание обожгло ее. — Покажись мне.
Его пальцы нашли пряжку на ее плече. Металлическая застежка с тихим щелчком разомкнулась, и шелк с шелестом пополз вниз, обнажая ключицу, затем плечо. Холодный воздух лофта обжег кожу, но прикосновение его ладони было еще горячее. Он не торопился, снимая с нее платье, как снимают упаковку с бесценного произведения. Ткань упала на пол беззвучным вздохом, открывая ее целиком. Он откинул голову, изучая ее, и в его взгляде не было восторга — только холодная, аналитическая оценка, от которой по телу пробежали мурашки.
Он развернул ее и прижал к холодной кирпичной стене. Шероховатая, неотесанная поверхность впилась в нежную кожу ее спины, и этот контраст – жар его тела и ледяной камень – заставил ее выдохнуть короткий, прерывистый стон. Его колено мягко, но неумолимо раздвинуло ее сведенные ноги. Он не спешил, позволяя ей прочувствовать весь стыд и сладость этой вынужденной открытости.
— Молчи, — его голос прозвучал гулом у самого уха, парализуя волю. — Просто почувствуй.
Его руки скользили по ее обнаженной спине, заставляя мурашки бежать вниз, к самой пояснице. Его большие, шершавые ладони обхватили ее ягодицы, сжимая упругую плоть так сильно, что на коже проступили белые отпечатки пальцев, тут же наливавшиеся алым румянцем. Одна рука двинулась вперед, по внутренней стороне ее бедра, поднимаясь к самой сокровенной теплоте, уже влажной и пульсирующей в ожидании.
Он повернул ее к себе. Его губы нашли ее губы не для поцелуя, а для поглощения. Это было медленное, властное завоевание. Его язык проник в ее рот, и она, потеряв опору, вцепилась в его плечи, чувствуя под тонкой тканью водолазки напряжение мощных мышц. Он оторвался, его губы скользнули по ее шеи, вниз, к ключице, а затем опустились ниже, к напряженному, возбужденному соску. Губы сомкнулись вокруг него, язык водил по нежной кожице, и она закинула голову назад, издавая тихие, похожие на стон вздохи. Его зубы слегка сжали кончик, и острая, сладкая боль заставила ее выгнуться, прижимаясь к нему еще теснее.