Он опустил ее на грубую медвежью шкуру, расстеленную перед низким диваном. Шерсть колола обнаженную кожу, и это болезненное, животное ощущение окончательно срывало с нее все покровы. Он, стоя на коленях между ее раздвинутых ног, смотрел на нее – всю, без остатка, смотрящую на него расширенными от страха и желания зрачками. Легким движением он сбросил с себя водолазку, и в полумраке она увидела его тело – неидеальное, мужское, с легкой сединой на груди и шрамом на ребре. Он был реальным, и это пугало больше всего.
Его пальцы вернулись к тому влажному, горячему центру ее тела. Два пальца медленно, с невыносимой точностью вошли в нее, и она резко выгнулась, чувствуя, как внутренние мышцы судорожно сжались вокруг них. Он не двигался, позволяя ей привыкнуть к этому вторжению, а затем начал мерный, глубокий ход, находя внутри нее ту самую точку, от которой зрение плыло, а в низу живота закручивался тугой, огненный клубок.
— Вот же... вот здесь... — его шепот был горячим и влажным у ее уха. — Ты вся сжимаешься... вся ждешь.
Она не могла отрицать. Ее тело, предательское и жадное, само рвалось навстречу этим губительным прикосновениям. Он убрал пальцы, и она почувствовала пустоту, немой вопль разочарования. Но через мгновение он заменил их собой. Головка его члена, упругая и массивная, уперлась в ее вход, на секунду замерла, а затем одним бескомпромиссным, разрывающим движением вошла в нее до конца.
Воздух вырвался из ее легких немым криком. Он заполнил ее всю, упираясь в самую глубь. Он не двигался, давая ей осознать всю полноту этого проникновения. А затем начал двигаться. Не быстрые, судорожные толчки, а медленные, глубокие, вымеренные движения, каждый из которых задевал ту самую чувствительную точку, заставляя ее бесконтрольно стонать. Его ладонь легла на ее горло, не сдавливая, а просто чувствуя, как под тонкой кожей бешено стучит ее пульс, сливаясь в ритм с его яростными ударами.
— Открой глаза, — приказал он, и его голос был низким и хриплым от напряжения. — Смотри, кто тебя трахает.
И она, покорная, открыла их. И увидела в его взгляде не восхищение, а темный, безжалостный восторг от ее полной утраты контроля. Ее тело больше не подчинялось ей, оно вздымалось навстречу ему, требуя большего, требуя конца. Нарастающая волна была уже нестерпимой, сжимая низ живота стальными тисками.
— Я... я сейчас... — успела она простонать.
— Знаю, — рыкнул он в ответ, ускоряя темп, его движения стали резче, жестче, точно выбивающие из нее последние проблески сознания.
Оргазм накатил не взрывом, а обвалом, долгим, судорожным, выворачивающим наизнанку спазмом, который заставил ее дико вскрикнуть и впиться ногтями ему в спину. Она чувствовала, как ее внутренности судорожно сжимаются вокруг его члена, и это стало его последним триггером. С низким стоном он вонзился в нее в последний раз, глубоко и до конца, и она почувствовала внутри себя горячий пульсирующий поток, заполняющий ее.
Они замерли, оба дыша на разрыв, покрытые липким потом. Он лежал на ней всей тяжестью своего тела, и это бремя было невыразимо сладостно. Его член, постепенно смягчаясь, все еще был в ней, и она не хотела, чтобы он уходил, потому что с его уходом должна была вернуться реальность.
Он поднялся на локоть, закурил. Дым тянулся к черным балкам под потолком. Его глаза в полумраке казались совсем темными.
— Знаешь, в твоей коллекции не хватает самого ценного экспоната, — сказал он спокойно.
Она, все еще не в силах говорить, лишь вопросительно подняла на него взгляд.
— Себя. Настоящую. Ту, что без ширмы.
Он поднялся, начал одеваться. Его силуэт вырисовывался на фоне освещенного окна. Мария лежала на шкуре, чувствуя, как остывает на коже испарина, и понимала, что ее безупречно расставленная коллекция только что обогатилась артефактом, который не вписывался ни в один каталог. И она не знала, что с ним делать.
Точка бифуркации
— Итак, катарсис, — голос Константина Викторовича, низкий и ровный, заполнил аудиторию, заставляя смолкнуть даже шепот на задних рядах. — Не эстетическое понятие, а технология власти. Способ переплавить человеческую боль в социальный клей.
Он оперся ладонями о кафедру, слегка наклонившись вперед. Солнечный луч из высокого окна упал на его очки, скрыв глаза, но не скрыв напряжение в скулах. В зале витал запах старых книг, дешевого кофе и легкого пота трехсот собравшихся студентов.