— Представьте афинский театр. Не развлечение. Конвейер. Зритель плачет над страданиями Эдипа — и выходит очищенным. Покорным. Гражданином. — Он выдержал паузу, медленно снял очки и принялся протирать линзы шелковым платком. Без стекол его взгляд становился острым, скальпельным. — Вопрос не в том, что вы чувствуете. Вопрос — кто держит нож, чтобы вскрыть вас для этих чувств.
Его взгляд скользнул по третьему ряду, где сидела новая аспирантка. Катя. В ее глазах горел тот особый огонь — смесь обожания и вызова. Ее губы, подкрашенные яркой помадой, были приоткрыты. Пульс на ее шее отбивал частый ритм. Константин Викторович мысленно отметил этот ритм. Идеальный субъект для инаугурации. Сильная воля. Податливая психика. Сколько сеансов потребуется, чтобы этот огонь погас и вспыхнул вновь — но уже от моей руки?
— Профессор, — подняла руку девушка с первого ряда, — но разве искусство не должно возвышать?
Он неторопливо надел очки, снова став недосягаемым интеллектуалом.
— Искусство, Марья Ивановна, не должно. Оно — инструмент. Молоток может построить храм или размозжить череп. — Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Вся история культуры — это история того, как одни люди используют молоток на других. Во имя прекрасного, разумеется.
Звонок на перемену прозвучал как выстрел, разрывая завороженную тишину. Студенты зашевелились, застучали откидными сиденьями. Катя медленно собирала вещи, бросая на него взгляды, полые любопытства и вызова.
— Катя, — он остановил ее у выхода, его пальцы легли на корешок книги в ее руках. «Психология масс»[1]. — Интересный выбор. Ле Бон считал толпу существом женственного пола. Иррациональным, нуждающимся в руке ведущего.
Она покраснела, но не отвела глаз.
— А вы согласны с ним, Константин Викторович?
— Я согласен с тем, что любая система стремится к равновесию, — его палец провел по корешку, ощущая шершавость ткани. — Между хаосом и контролем. Между болью и кайфом. Приходите на консультацию в пятницу. Обсудим вашу диссертацию. — Он убрал руку, оставив на книге невидимый след своего прикосновения. — Принесите Ле Бона. И Фрейда.
Он наблюдал, как она уходит, как напряжены ее плечи под тонкой тканью блузки. Да, три сеанса. Не больше. Повернувшись к окну, он поправил манжеты. Под крахмальным львом рубашки, на запястье левой руки, виднелся тонкий белый шрам — след от наручников, оставшийся с прошлой ночи. Он потрогал его пальцами, ощущая под кожей призрачное жжение. Маска дня была безупречна. Но под ней уже шевелился Магистр, составлявший каталог будущих преображений. И Катя в этом каталоге была пока что лишь многообещающим эскизом.
***
Щелчок замка его университетского портфеля прозвучал как сигнал к началу церемонии. Константин Викторович вынул оттуда не кипу студенческих работ, а тяжелый, потертый фолиант в кожаном переплете без опознавательных знаков. Его пальцы, привыкшие листать учебники, с почтительной жадностью провели по корешку.
Он пересек комнату, его шаги глухо отдавались в звенящей тишине. Здесь, в его святая святых, воздух был густым коктейлем из запахов: едкой щелочи из реторт, воска для кожи, старой бумаги и сладковатого, тревожного аромата ладана, который он жег для маскировки и настроения. Он подошел к стене-решетке — не как к оружейному стенду, а как ученый к своей классификации. Его взгляд скользнул по рядам инструментов, не как садист, выбирающий орудие пытки, а как хирург или таксидермист, оценивающий идеальный инструмент для предстоящей работы. Он снял не хлыст, а изящный, гибкий стек с рукоятью из черного дерева, взвесил его на ладони, проверяя баланс, и тактильно вспомнил его «историю» — на какой спине он оставил самые виртуозные, геометрические узоры.
Затем его внимание переключилось на мраморный стол алхимика. Он чиркнул спиртовкой, и синее пламя оживило стеклянный сосуд с фиолетовой жидкостью. Она зашипела, рождая едкую дымку. Это был не яд, а сложный химический реагент, создающий на коже временное, жгущее ощущение, усиливающее чувствительность — часть его «научного метода». Он капнул несколько капель из другой колбы, с ярко-красным содержимым, в маленькую чашу из темного стекла. «Эликсир покорности» — смесь мягкого миорелаксанта и психоактивной травы, помогающей субъекту «отпустить контроль». Каждый его жест был выверен, ритуализирован.
Он снял пиджак, аккуратно повесил его на вешалку в форме стилизованной длани с когтями. Расстегнул манжеты рубашки, подвернул их, обнажив тонкие, но жилистые предплечья. Он не раздевался, чтобы показать мускулы; он готовил свое тело к работе, как врач перед операцией. Подойдя к массивному кожаному креслу психолога, он провел рукой по его высокой спинке, ощущая под пальцами прохладную кожу и выпуклые ромбы стяжек. Это был его трон, его рабочее место для самых сложных «сеансов психоанализа», где он вскрывал не мозг, а душу.