Наконецъ доходитъ до ЕКАТЕРИНЫ Вторыя — Монархини, Которая возвысила умы, гремѣла побѣдами, удивляла щедротами, славилась мудростiю правленiя, благоденствiемъ своихъ подданныхъ — и пророческiя слова старца льются рѣкою:
Премудрость съ небеси въ полночный край сойдетъ, Блаженство на престолъ въ лицѣ Ея взведетъ. Предъ Ней усердiемъ Отечество пылаетъ, Любовь цвѣтами путь Ей къ трону устилаетъ, —- - — — Прiидутъ къ Ней Цари, какъ въ древнiй Виѳлеемъ, Не злато расточать, не зданiямъ дивиться Прiидутъ къ ней Цари, но царствовать учиться.Перейдемъ къ другимъ предметамъ. Взглянемъ на портретъ Субеки, терзаемой ревностiю и мщенiемъ, высокомѣрной, но покорной только страсти, свирѣпствовавшей въ душѣ ея,
Киприды красотой, а хитростью Цирцеи, Для выгодъ собственныхъ любившей царской санъ.Подлѣ Казанской Царицы — и предметъ пламенной любви ея: Османъ, Князь Таврискiй,
Прекрасный юноша, но гордый и коварный, Любовью тающiй, въ любви неблагодарный; Какъ лютая змiя, лежаща межъ цвѣтовъ, Приближиться къ себѣ прохожихъ допущаетъ, Но жало устремивъ, свирѣпость насыщаетъ.Вотъ и Асталонъ, соперникъ его, презрѣнный Сумбекою:
Какъ новый Энкеладъ, онъ шелъ, горѣ подобенъ; Сей витязь — цѣлый полкъ единъ попрать удобенъ; Отваженъ, лютъ, свирѣпъ сей врагъ Россiянъ былъ, Во браняхъ — какъ тростникъ, соперниковъ рубилъ.Войдемъ за Сумбекою въ ужасный лѣсъ, гдѣ грозные призраки, черныя и печальныя тѣни спустились на землю, гдѣ все густою тьмою одѣлось,
Гдѣ кажется простеръ покровы томной сонъ, Трепещущи листы даютъ печальный стонъ; Зефиры нѣжные среди весны не вѣютъ, Тамъ вянутъ всѣ цвѣты, кустарики желтѣютъ; Не молкнетъ шумъ и стукъ, гдѣ вѣчно страхъ не спитъ, И молнiя древа колеблетъ, жжетъ, разитъ; Лѣсъ воетъ — адъ ему стенаньемъ отвѣчаетъ…Входимъ — и видимъ пышныя гробницы, Казанскимъ Царямъ воздвигнутыя; читаемъ исторiю враговъ Россiи, которые, подобно хищнымъ птицамъ, летали надъ Отечествомъ нашимъ, и пожирали добычи беззащитныя; наконецъ устали онѣ отъ злодѣйствъ и жестокостей; — читаемъ — и не можемъ удержаться отъ ужаса; но сей ужасъ сильнѣе овладѣетъ, когда представится геенна съ несчастными жертвами, осужденными на мученiе. Тутъ — закрываемъ глаза, спѣшимъ удалиться отъ сего зрѣлища, и спрашиваемъ: откуда живописецъ заимствовалъ такiя удивительныя краски для картины, на которой изобразилъ столько ужасовъ разнообразныхъ? не тотъ же ли Генiй вкуса водилъ перомъ нашего Поэта, который управлялъ кистiю Микель-Анжа, написавшаго Страшный судъ, и на немъ пораженныхъ горестiю и отчаянiемъ?
Еще ли хотимъ увѣриться въ исполинскомъ изображенiи Поэта? Заглянемъ въ темную бездну, обитель Безбожiя; разсмотримъ гибельныя дѣйствiя, производимыя духомъ Раздора; или остановимся при волхвованiяхъ лютаго Нигрина, заклинающаго Зиму изтощить свои ужасы для изтребленiя Рускаго воинства — и Зима свирѣпствуетъ со всею жестокостiю:
Соперница весны, и осени, и лѣта, Изъ снѣга сотканной порфирою одѣта; Виссономъ служатъ ей замерзлые пары; Престолъ имѣетъ видъ алмазныя горы; Великiе столпы, изъ льда сооруженны, Сребристый мещутъ блескъ, лучами озаренны; По сводамъ солнечно сiянiе скользитъ, И кажется тогда, громада льдовъ горитъ. Стихiя каждая движенья не имѣетъ: Ни воздухъ тронуться, ни огнь пылать не смѣетъ; Тамъ пестрыхъ нѣтъ полей, сiяютъ между льдовъ Однѣ замерзлыя испарины цвѣтовъ; Вода растопленна надъ сводами — лучами Окаменѣвъ виситъ волнистыми слоями. Тамъ зримы въ воздухѣ вѣщаемы слова; Но все застужено — натура вся мертва! Единый трепетъ, дрожь и знобы жизнь имѣютъ; Гуляютъ инеи, зефиры тамъ нѣмѣютъ; Мятели вьются вкругъ и производятъ бѣгъ, Морозы царствуютъ на мѣсто лѣтнихъ нѣгъ; Развалины градовъ тамъ льды изображаютъ, Единымъ видомъ кровь которы застужаютъ. Всея природы страхъ, согбенная Зима, Россiйской алчуща погибелью сама, На льдину опершись, какъ мраморъ побѣлѣла, Дохнула — стужа вмигъ на крыльяхъ излетѣла. Родится лишь морозъ, уже бываетъ сѣдъ, Къ чему притронется, преобращаетъ въ ледъ; Гдѣ ступитъ, подъ его земля хруститъ пятою, Стѣсняетъ, жметъ, мертвитъ, сражаясь съ теплотою….