1897
1
С секстиною [7] бороться мудрено:
В ней каждый стих — невольник. Он закован,
Как жалкий раб, но я давным-давно
Упрямою секстиной очарован
И петь готов то грустно, то смешно.
Теперь мой стих нестроен и взволнован.
2
Вы спросите: да чем же он взволнован?..
Эх, молодость! Решить не мудрено.
Ужель тебе не горько, а смешно,
Что "Человек" невольником закован,
Что сумраком ночным он очарован, —
Что светлых дней не видит он давно?
3
Немая ночь царит везде давно,
Но "Человек" в потемках не взволнован
И так своей дремотой очарован,
Что разбудить его нам мудрено.
Не чувствует бедняк, что он закован
Тяжелым сном. Во сне ему смешно.
4
Вдруг бьют в набат. Но "Спящему" смешно, —
Ведь он себя застраховал давно
От братских чувств; любовью не закован
И ближнего страданьем не взволнован,
Он не встает, да встать и мудрено,
Не хочется: он негой очарован.
5
А колокол гудит… Разочарован
Встал "Человек"… и злится он смешно;
Кто разбудил?.. Поведать мудрено…
Не сердце ли набат свой бьет давно?
Да, этот раб, — раб честный, — весь взволнован —
Звучит в груди, неволей не закован.
6
О сердце-раб! Да будет не закован
Твой колокол! Тобой я очарован,
И умилен, и радостно взволнован…
…Не правда ли, в набат я бил смешно?
Плохой звонарь, я устарел давно, —
Ведь разбудить всех спящих мудрено.
1 января 1898
Утихнул ветерок. Молчит глухая ночь.
Спит утомленная дневным трудом природа,
И крепко спят в гробах борцы — вожди народа,
Которые ему не могут уж помочь.
И только от меня сон убегает прочь;
Лишь только я один под кровом небосвода
Бестрепетно молюсь: "Да здравствует свобод!
Недремлющих небес божественная дочь!"
Но всюду тишина. Нет на мольбу ответа.
Уснул под гнетом мир — и спит он… до рассвета,
И кровь струится в нем по капле, как ручей…
О кровь народная! В волнении жестоком
Когда ты закипишь свободно — и шатеном
Нахлынешь на своих тиранов-палачей?..
22 сентября 1899
СТИХОТВОРЕНИЯ НЕИЗВЕСТНЫХ ЛЕТ
Я весеннее раннее утро люблю:
Чудно всходит оно над землею родной.
И о том только бога усердно молю,
Чтобы гром, первый гром загремел надо мной.
Оживится земля со своими детьми;
Бедный пахарь на ниве вздохнет веселей…
Первый гром, чудный гром, в небесах загреми
И пошли дождь святой для засохших полей!
Как раскинется туча на небе шатром, —
Всколыхнется душа, заволнуется грудь…
Первый гром, чудный гром, благодетельный гром,
Для отцов и детей ты убийцей не будь!
Никого не убей, ничего не спали,
Лишь засохшие нивы дождем ороси,
Благодетелем будь для родимой земли,
Для голодной, холодной, но милой Руси.
Бедность проклятую знаю я смолоду.
Эта старуха, шатаясь от голоду,
В рубище ходит, с клюкой, под окошками.
Жадно питается скудными крошками.
В диких очах видно горе жестокое,
Горе тоскливое, горе глубокое,
Горе, которому нет и конца…
Бедность гоняют везде от крыльца.
Полно шататься из стороны в сторону!
Верю тебе я, как вещему ворону.
Сядь и закаркай про горе грядущее,
Горе, как змей ядовитый, ползущее,
Горе, с которым в могилу холодную
Я унесу только душу свободную;
Вместе же с нею в урочном часу
Я и проклятье тебе унесу.
Не за себя посылаю проклятия:
О _человеке_ жалею — о _брате_ — я.
Ты надругалась руками костлявыми
Над благородными, честными, правыми.
Сколько тобою мильонов задавлено,
Сколько крестов на могилах поставлено!
Ты же сама не умрешь никогда,
Ты _вековечна_, старуха-нужда!