О Франция! Во время мессидора,[19]
Как дикий конь, ты хороша была,
Не ведала, что значит бич и шпора,
Стальной узды носить ты не могла.
Ничья рука к тебе не прикасалась,
Чтоб оскорбить лихого скакуна;
Под всадником враждебным не сгибалась
Могучая широкая спина.
Как хорошо, как девственно-прекрасно
Блистала шерсть, не смятая никем!
Подняв главу, ты ржала громогласно,
И целый мир был от испуга нем.
Но овладел скакуньею игривой
Герой-центавр; пленился он тобой:
И корпусом, и поступью, и гривой.
Сел на тебя… И стала ты рабой!
Любила с ним ты разделять походы
При свисте пуль, в дыму пороховом,
И пред тобой склонилися народы,
Разбитые на поле боевом.
Ни день, ни ночь очей ты не смыкала,
Работала без отдыха с тех пор,
По мертвецам, как по песку, скакала.
В крови по грудь неслась во весь опор.
Пятнадцать лет, взметая поколенья,
Носилась ты на кровожадный пир;
Пятнадцать лет, в боях без сожаленья
Копытами давила целый мир.
Но наконец, без цели и предела
Устав скакать и прах в крови месить,
Изнемогла и больше не хотела
Топтать людей в всадника носить.
Под ним, дрожа, шатаясь, умирая,
Усталые колена преклоня,
Взмолилась ты; но бич родного края
Не пощадил несчастного коня.
На слабый стон он отвечал ударом,
Бока сдавил у лошади сильней,
И в бешенстве неукротимо-яром
Всю челюсть вдруг он сокрушил у ней.
Конь поскакал, но в роковом сраженья,
Невзнузданный, свой бег остановил,
Упал, как труп, и при своей паденьи
Он под собой центавра раздавил.