с отчаянья – но дьявол разберет.Я в этом, к сожалению, не сведущ.Есть и другая, кажется, шкала:когда играешь, видишь напередна восемь тактов – ампулы ж, как светочьшестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его составиграл, вбирали хмуро и учтивочерты, экземой траченые. Нопотом, перевоспитывать уставего за разложенье колектива,уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,не сделав из дальнейшего маршрутадосужих достояния очес,как строчка, что влезает на поля,вернее – доводя до абсолютаидею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,мой теплоход отшвартовался в Сочи.Хотелось пить. Я двинул наугадпо переулкам, уходившим прочьот порта к центру, и в разгаре ночинабрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоясвисала с пальм. Вдоль столиков кружилсягрузинский сброд, поющий «Тбилисо».Везде есть жизнь, и тут была своя.Услышав соло, я насторожилсяи поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскавпроход к эстраде, в хаосе из лязгаи запахов я сгорбленной спинесказал: «Альберт» и тронул за рукав;и страшная, чудовищная маскаоборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие инабрякшие. Лишь слипшиеся пряди,нетронутые струпьями, и взглядпринадлежали школьнику, в мои,как я в его, косившему тетрадиуже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»Сухая кожа, сморщенная в видекоры. Зрачки – как белки из дупла.«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.Язон, застярвший на зиму в Колхиде.Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,небес предотвращавшие с бульваромслияние. Квартальный – осетин.И даже здесь держащийся в тенимой провожатый, человек с футляром.«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небесани в чем не упрекающий, а простосливающийся с ночью на животи смерть... Береговая полоса,и острый запах водорослей с Оста,незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьмена миг блеснуло что-то на причале.И звук поплыл, вплетаясь в тишину,вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,«Высокую-высокую луну».
* * *
Здесь жил Швейгольц, зарезавший своюлюбовницу – из чистой показухи.Он произнес: «Теперь она в Раю».Тогда о нем курсировали слухи,что сам он находился на краюбезумия. Вранье! Я восстаю.Он был позер и даже для старухи -мамаши – я был вхож в его семью -не делал исключения.Онаскитается теперь по адвокатам,в худом пальто, в платке из полотна.А те за дверью проклинают матомее акцент и что она бедна.Несчастная, она его однана свете не считает виноватым.Она бредет к троллейбусу. Со днасознания всплывает мальчик, ласкистыдившийся, любивший молоко,болевший, перечитывавший сказки...И все, помимо этого, мелко!Сойти б сейчас... Но ехать далеко.Троллейбус полн. Смеющиеся маски.Грузин кричит над ухом «Сулико».И только смерть одна ее спасетот горя, нищеты и остального.Настанет май, май тыща девятьсотсего от Р. Х., шестьдесят седьмого.Фигура в белом «рак» произнесет.Она ее за ангела, с высотсошедшего, сочтет или земного.И отлетит от пересохших сотпчела, ее столь жалившая.Днипойдут, как бы не ведая о раке.Взирая на больничные огни,мы как-то и не думаем о мраке.Естественная смерть ее сродниокажется насильственной: они -дни – движутся. И сын ее в баракесчитает их, Господь его храни.
* * *
А здесь жил Мельц. Душа, как говорят...Все было с ним до армии в порядке.Но, сняв противоатомный наряд,он обнаружил, что потеют пятки.Он тут же перевел себя в разрядбольных, неприкасаемых. И взглядего померк. Он вписывал в тетрадкисвои за препаратом препарат.Тетрадки громоздились.В темнотеон бешено метался по аптекам.Лекарства находились, но не те.Он льстил и переплачивал по чекам,глотал и тут же слушал в животе.Отчаивался. В этой суетеон был, казалось, прежним человеком.И наконец он подошел к чертепоследней, как мне думалось.Но тутплюгавая соседка по квартире,по виду настоящий лилипут,взяла его за главный атрибут,еще реальный в сумеречном мире.Он всунул свою голову в хомут,и вот, не зная в собственном сортиреспокойствия, он подал в институт.Нет, он не ожил. Кто-то за негонауку грыз. И не преобразился.Он просто погрузился в естествои выволок того, кто мне грозилсязаняться плазмой, с криком «каково!?»Но вскоре, в довершение всего,он крепко и надолго заразился.И кончилось минутное родствос мальчишкой. Может, к лучшему.Он вновьболтается по клиникам без толка.Когда сестра выкачивает кровьиз вены, он приходит ненадолгов себя – того, что с пятками. И бровьон морщит, словно колется иголка,способный только вымолвить, что "волкапитают ноги", услыхав: «Любовь».